Парень из Южного Централа (СИ)

Я попытался пошевелиться. Тело слушалось, но ощущалось чужим. Слишком большим, слишком тяжёлым, с другим центром тяжести. Поднёс руку к лицу — и замер.
Рука была чёрной. Не загорелой, не грязной, а именно чёрной — с тёмно-коричневой, почти шоколадной кожей. Широкая ладонь, длинные пальцы с коротко остриженными ногтями, на костяшках — свежие ссадины и запёкшаяся кровь. Я смотрел на эту руку и не узнавал её. Она двигалась по моей команде, но была чужой.
  
— Твою мать, — прошептал я.
Голос тоже был чужим. Низкий, с хрипотцой, совершенно не похожий на мой привычный баритон с лёгким уральским «оканьем». Я говорил по-русски, но звучало это так, будто слова произносит кто-то другой.
Сел. Движение далось легко — тело было молодым, сильным, мышцы перекатывались под кожей, как у породистого пса. Никакой боли в спине, никакой одышки. Я, сорокалетний мужик с больной поясницей и начинающейся гипертонией, чувствовал себя так, будто мне снова восемнадцать.
Огляделся.
Подвал. Небольшое помещение, метров двадцать пять. По стенам — плакаты боксёров: Майк Тайсон в своей знаменитой стойке, с оскалом, от которого кровь стынет в жилах; Эвандер Холифилд с перемотанными руками, серьёзный и сосредоточенный; Рой Джонс-младший в прыжке, с поднятой перчаткой — король ринга. Плакаты старые, выцветшие, порванные по краям, приклеенные скотчем. Кто-то явно дорожил ими, раз не выбросил.
В углу — ринг, сколоченный из досок, с провисшими канатами. На досках — тёмные пятна, похожие на засохшую кровь. Рядом — боксёрский мешок, весь в заплатках из серебристого скотча, висит на ржавой цепи. Штанга с парой блинов, скамья для жима с облупившейся краской. На полу — пустая бутылка из-под спортивного напитка «Гаторейд», синяя, со вкусом лимона и лайма, и обёртка от протеинового батончика. На стене, рядом с плакатами, — самодельная полка с кассетным магнитофоном «Сони» и стопкой аудиокассет. На корешках — надписи от руки: «Тупак — Все взгляды на меня», «Доктор Дре — 2001», «Нэс — Иллюзия».
Я встал. Ноги держали уверенно, хотя меня слегка шатало — не от слабости, а от дезориентации. Сделал шаг к мутному зеркалу, висевшему на стене рядом с пожарным выходом. Зеркало было старым, в потёках, но достаточно большим, чтобы увидеть себя в полный рост.
В зеркале отразился... не я.
Молодой чернокожий парень. Лет восемнадцать, может, чуть больше. Рост — под метр девяносто пять, не меньше. Вес — явно за сотню килограммов, но не жир, а мышцы, обтянутые тёмной кожей. Плечи широкие, как у борца, шея мощная, грудь — колесом, с редкими курчавыми волосами. Пресс — не кубики с обложки журнала, а мощная плита мышц с лёгкой прослойкой жира, которая смягчает удары. Руки — бицепсы как небольшие дыни, предплечья в мелких шрамах.
Лицо — широкие скулы, полные губы, нос чуть приплюснутый, но не сломанный, скорее от природы такой. Короткая стрижка, почти под ноль. Тёмно-карие глаза смотрели на меня с немым укором, как будто прежний хозяин тела спрашивал: «Ты кто такой и что здесь делаешь?»
Я смотрел на чёрного парня в зеркале, и в голове сама собой всплыла картинка: «Джанго освобождённый». Только вместо вестерна — гетто, вместо плантации — подвал церкви, а вместо Брумхильды — собственная задница в отражении. «Свободен, — хмыкнул я. — Только оковы обязанностей на работе сменились на студенческое рабство. Зато член — как у коня, и это, сука, единственное, что меня сейчас реально радует».
— Ну здравствуй, братан, — сказал я отражению. — Меня зовут Миша. Будем знакомы.
Отражение молчало. Воспринял это как знак согласие.
Начал исследовать тело. Провёл ладонями по груди, по животу, по бёдрам. Кожа была гладкой, тёплой, упругой. Мышцы под ней — твёрдые, но живые, готовые к работе. Я сжал кулак — бицепс вздулся, как футбольный мяч. Разжал — расслабился. Отличная мускулатура, явно натренированная годами бокса и уличных драк.
Заметил, что ссадины на костяшках затягиваются прямо на глазах. Буквально минуту назад там была запёкшаяся кровь и рваные края кожи, а сейчас — только розовые пятнышки, которые бледнели и исчезали. Смотрел, как края ранки смыкаются, как исчезает воспаление, как кожа становится гладкой и чистой.
— Регенерация, — прошептал я. — Как у Росомахи. Только без когтей.
Я вспомнил всё, что знал о вселенной Марвел. В прошлой жизни я не был фанатом комиксов — в моём детстве их не продавали, а потом стало не до того. Но фильмы смотрел, как все. Росомаха, Дэдпул, Люди Икс. Мутанты. Те, у кого есть особый ген, дающий сверхспособности. И вот я, русский мужик из Челябинска, стою в подвале баптистской церкви в Лос-Анджелесе, в теле чернокожего пацана с регенерацией.
Я засмеялся. Смех получился нервным, с истерическими нотками, но быстро перешёл в спокойный, почти радостный.
— Господи, если Ты есть, — сказал я в потолок, — спасибо, что дал второй шанс. Но какого чёрта Ты выбрал именно это тело? Мог бы вселить меня в какого-нибудь белого мажора с яхтой и счётом в швейцарском банке. А тут — подвал, воняет потом, вокруг гетто. Хотя...
Снова глянул в зеркало, оценил мускулатуру.
— Мышцы что надо. Молодое, здоровое тело. И, судя по ощущениям в паху, член тут тоже не подкачал.
Решил проверить. Расстегнул мешковатые джинсы — судя по лейблу, «Фубу», — и заглянул внутрь.
И замер.
В трусах лежало орудие, достойное отдельного описания. В спокойном состоянии — сантиметров двадцать два, не меньше, толстое, с выраженной головкой, тёмно-коричневое, с едва заметной сеткой вен. Яйца — крупные, тяжёлые, как два перепелиных яйца, только больше. Я осторожно взял член в руку — он был тёплым, живым, и от прикосновения начал медленно наливаться кровью.
— Ёбаный в рот, — прошептал я с благоговением. — Да это же оглобля. Сантиметров двадцать два в спокойном. А если встанет? Мама дорогая. С таким прибором не то что гарем собрать, но и случайно попасть в Книгу рекордов Гиннесса. Интересно, прежний хозяин им пользовался или берёг для особого случая? Судя по тому, что я в гетто, пользовался. И часто.
Аккуратно застегнул джинсы, чувствуя, как член продолжает набухать от одной мысли о женщинах. В моей прошлой жизни у меня было достоинство средних размеров — сантиметров шестнадцать, вполне рабочее. Но это... это был подарок судьбы. Или проклятие, если не уметь им пользоваться.
Ещё раз глянул на себя в зеркало — двухметровый чёрный качок с прибором, который вгонял в дрожь даже моего внутреннего поручика Ржевского. «Ну всё, Миша, — сказал я отражению. — Из бывшего чемпиона России по боксу ты превратился в ходячее порно с прилавка. Осталось только выучить пару фраз на эбониксе и купить безразмерные трусы».
— Ладно, братан, — сказал я отражению. — Ты, наверное, был хорошим парнем. Но теперь я тут буду жить. Надеюсь, ты не против. Если что — извини. Я постараюсь не опозорить твоё тело и использовать его по полной. Особенно вот это.
Похлопал себя по ширинке. Отражение молчало. Я воспринял это как согласие.
Продолжил исследование. В углу на старом деревянном стуле лежала спортивная сумка «Найк». Я открыл её. Внутри — сменная одежда: толстовка с капюшоном, шорты, чистые носки. Бутылка воды. Пара боксёрских перчаток, потёртых, но добротных. И телефон.
Я быстро схватил бутылку воды и сделал большой и жадный глоток. В помещении было жарко, как в бане, и мне срочно нужно было увлажнить пересохшее горло. Бутылка полетела на пол, я скривился в отвращении, вода была противно теплой и неприятной. Перевел взгляд на мобильный аппарат.
Кнопочный. «Моторола Разр» — культовая раскладушка середины нулевых. Я такие видел в фильмах про то время. Тонкий, серебристый, с маленьким экранчиком и клавиатурой, которая светилась голубым. Нажал кнопку включения. Телефон ожил, показал заставку оператора — «Ти-Мобайл». На экране высветилась дата: 2 сентября 2010 года, 16:47.
  
Две тысячи десятый.
Рухнул на стул, потому что ноги внезапно стали ватными.
Две тысячи десятый год. Я попал в прошлое на шестнадцать лет назад. В Америку. В тело чернокожего подростка. В разгар экономического кризиса, когда безработица в Калифорнии под двенадцать процентов, а президент — Барак Обама, первый чернокожий в Белом доме, и его либо боготворят, либо ненавидят.