Парень из Южного Централа (СИ)

Я медленно поднялся. Твою мать, Миша, вспоминай школьную программу. Достоевский, Толстой, кто там ещё?
— Раскольников, — сказал я, стараясь звучать уверенно. — В «Преступлении и наказании». Он одержим идеей, что может переступить через мораль ради высшей цели. Убивает старуху-процентщицу, а потом сходит с ума от чувства вины. Капитан Ахав хотя бы кита хотел убить, а не беззащитную бабку. Хотя итог тот же — разрушение души.
  
В аудитории повисла тишина. Виктория смотрела на меня поверх очков, и на её скулах проступил лёгкий румянец.
— Довольно… глубокое наблюдение, мистер Уильямс. А как насчёт одержимости в более… приземлённом смысле? Например, одержимость другим человеком?
Я почувствовал подвох. Она играла со мной.
— Одержимость человеком, профессор, — это когда ты не можешь перестать думать о нём. Когда каждое его слово, каждый жест, каждый взгляд в твою сторону вызывает бурю эмоций. Когда ты готов рискнуть всем — карьерой, репутацией, браком — ради одной ночи. Или не одной. Это как капитан Ахав, только вместо кита — член. В переносном смысле.
Аудитория захихикала. Виктория покраснела, но сдержала улыбку.
— Очень… образно, мистер Уильямс. Останьтесь после лекции, обсудим вашу интерпретацию подробнее.
Она хочет обсудить не литературу. Она хочет обсудить, во сколько я приду к ней вечером и в каком белье её трахну. Я уже выучил этот код. Женщины — удивительные создания. Даже профессора литературы. 
После лекции я подошёл к её столу. Она собирала бумаги, делая вид, что очень занята.
— Джей, сегодня в семь. У меня дома. Не опаздывай. И… я приготовила кое-что особенное.
— Я буду точен, как швейцарские часы, профессор. А что за особенное?
Она понизила голос:
— Увидишь. Надень что-нибудь удобное. Мы будем не только разговаривать.
— Я понял. Удобное — значит, то, что легко снять.
Она поправила блузку, её пальцы дрожали. Я заметил, что под юбкой у неё чулки с поясом — она наклонилась за упавшей ручкой, и я увидел кружевную резинку.
Подготовилась. Чёрные, кружевные. Она ждёт этого вечера больше, чем я. Интересно, что за «особенное»? Наверное, наручники. Или вибратор. Или и то, и другое. Жду с нетерпением. 
— Ты невыносим, Джей. Иди уже.
Я улыбнулся и вышел в коридор, где меня уже ждали.
Брок Хардинг, местный чемпион-тяжеловес и главный поставщик унижений для новичков, стоял с двумя дружками, перегородив проход. Ростом он был почти с меня, весом — явно за центнер, лицо бульдожье, нос сломан.
— Слышал, ты теперь тренер? — процедил он. — Белых мажоров учишь драться? Может, и меня научишь, ниггер? Только я платить не буду. Я натурой возьму.
— Натурой? — я приподнял бровь. — У тебя есть что предложить, кроме жира и дурного характера?
Его дружки заржали. Брок побагровел.
— Ты, чёртов ублюдок…
В этот момент мимо проходил другой чернокожий студент — высокий, с дредами, явно статист из массовки. Я поймал его взгляд и громко сказал:
— Брат, видишь? Белый парень хочет меня побить. Где чёрная солидарность?
Тот пожал плечами:
— Чувак, я с Ямайки. У нас нет солидарности с американцами. У нас есть регги и марихуана. И Боб Марли. Он бы сказал: «Не волнуйся, будь счастлив». А драться — это не по-растамански.
И ушёл, не оборачиваясь. Я повернулся к Броку:
— Вот видишь, даже ямайцы меня не поддерживают. Я один против всех. Тебе должно быть стыдно нападать на сироту. Чёрную сироту. С трудной судьбой. Я, может, плакал в детстве, когда меня дразнили за цвет кожи. А ты меня сейчас добиваешь. Где твоя христианская мораль, Брок? Где твой сострадательный дух?
Брок заскрипел зубами, но его друг схватил его за плечо:
— Бро, не здесь. Камеры.
— Мы встретимся на ринге, — прошипел Брок. — И там тебя никто не спасёт. Ни твоя чёрная солидарность, ни твой таинственный тренер из подвала.
— На ринге — с удовольствием. А пока — подвинься, кабанчик. Мне ещё учиться надо. В отличие от тебя, я за знаниями пришёл, а не за дракой.
Они расступились, и я прошёл, чувствуя спиной его злобный взгляд. Ничего, пусть злится. Злость — плохой советчик на ринге. Он будет ошибаться, а я — побеждать!
В библиотеке меня ждало новое знакомство. Я искал статьи для эссе по английскому, когда ко мне подошла миниатюрная блондинка в очках с толстыми линзами. Очки, джинсы, свитер — всё скромное, почти монашеское. Но фигура… даже под бесформенной одеждой угадывалась грудь третьего-четвёртого размера и округлые бёдра. На шее — тонкая золотая цепочка с крестиком.
— Мистер Уильямс? Я Хлоя Беннет, ассистент профессора Стерлинг. Профессор попросила меня помочь вам с английской литературой. У меня есть окно завтра в три. Вам удобно?
Она не смотрела в глаза, теребила ручку. Нервничала. Я заметил, как она машинально коснулась крестика, словно ища защиты.
— Да, спасибо, мисс Беннет. Завтра в три — отлично. Где встретимся?
— Здесь, в библиотеке, в кабинке семь. Там тихо.
Она случайно уронила книги, я наклонился помочь. Наши руки соприкоснулись, она вздрогнула как от удара током и отшатнулась.
— Извините, я такая неуклюжая.
— Ничего. Я тоже иногда роняю людей. Просто их падения обычно громче.
Она слабо улыбнулась, всё ещё избегая прямого взгляда. Я заметил, что она покраснела до корней волос. Одна из упавших книг называлась «История религиозных движений в Америке». Хлоя поспешно подняла её и прижала к груди.
— Это для диссертации, — пробормотала она.
— Понимаю. У меня у самого мать верующая. Так что я в теме.
Она удивлённо посмотрела на меня, видимо, не ожидая, что чёрный парень из гетто может разбираться в религии.
— Правда? А вы… вы тоже ходите в церковь?
— Иногда. Для матери. Но сам я больше верю в силу гравитации и законы Ньютона. Хотя, — я понизил голос, — когда в меня стреляли в Уоттсе, я, кажется, молился. Всем богам сразу. На всякий случай.
Её глаза расширились.
— В вас стреляли?!
— Да, было дело. Но я быстрый. Удачливый. Как и вы, мисс Беннет. Вы ведь тоже удачливая, раз всё ещё храните нивин… ой... ну, вы понимаете, в таком возрасте, в этом безумном городе.
Она замерла, и её лицо стало пунцовым. Я понял, что перегнул, но было поздно.
— Откуда вы… — прошептала она.
— Простите. Я не хотел вас смутить. Просто… у вас на шее крестик, вы краснеете от любого прикосновения, избегаете взгляда, и на вашем лице написано, что вы боитесь мужчин. Я не экстрасенс. Просто много видел. И я не осуждаю. Вера — это личное. И невинность — тоже.
Она смотрела на меня, как кролик на удава, но во взгляде мелькнуло что-то ещё — благодарность? Любопытство?
— Вы странный, мистер Уильямс, — наконец выдохнула она. — Я… я приду завтра. На репетиторство. И… спасибо, что не смеётесь.
— Я никогда не смеюсь над теми, кто чего-то боится. Я смеюсь только над собой. И над американской политкорректностью. А это, поверьте, неисчерпаемый источник.
Она слабо улыбнулась и ушла, на этот раз не споткнувшись. Я смотрел ей вслед.
«Она как нераспустившийся бутон. Если надавить — сломается. Если полить и дать солнца — расцветёт. Ладно, Миша, будешь солнцем. Только без фанатизма. У тебя и так гарем трещит по швам». 
В столовой меня ждала Кармен. Она сидела за столиком у окна, перед ней — поднос с салатом и курицей. Второй поднос, с тем же набором, стоял напротив — для меня. Она помнила, что я ем. Её глаза были красными — то ли недосып, то ли слёзы.
— Привет, — сказала она, когда я сел. — Как прошла лекция? Ты опять спорил с профессором?
— Немного. Она любит, когда ей возражают. Это её заводит.
  
Кармен не поняла двойного смысла, но я и не настаивал. Она ковыряла салат вилкой, явно собираясь с мыслями.
— Джей, вчера я прогуливалась с матерью, и я видела тебя.
Я замер.
— Ты был с женщиной. Белой, красивой, в дорогой одежде. Вы смеялись, она трогала тебя за руку. Кто она?