Парень из Южного Централа (СИ)

Она засмеялась и снова забралась ко мне на колени. Мы пили уже остывший кофе, глядя друг на друга.
— Кстати, о еде, — сказал я. — Мне нужно закупиться продуктами. Тут рядом есть большой магазин?
— Есть, в десяти минутах огромный Walmart, всё в одном месте. Хочешь, съездим вместе?
— Отличная идея. Заодно покажешь мне, чем вы, американцы, травите свои организмы.
— Тогда в пять. У меня дела днём, но к пяти освобожусь.
  
— Договорились. И, Мисси… надень пробку. Ту, чёрную, с красным стразиком. Хочу знать, что ты ходишь и думаешь обо мне.
Она покраснела, но кивнула. Я поцеловал её на прощание и ушёл через заднюю дверь.
Я уже взялся за ручку двери своего дома, когда в кармане завибрировала раскладушка. Номер высветился незнакомый, но интуиция, заорала дурным голосом: «Это он. Тот самый гондон, который испортил тебе вечер».
— Алло, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал скучающе.
— Йоу, Джей, — раздался в трубке голос Маркуса, скрипучий, как несмазанная телега. — Время пролетело быстрее, чем моя бабка съедает тарелку бобов. Я надеюсь, ты не потратил их на молитвы в своей церкви, а подумал о нашем с тобой гешефте.
— Подумал, Маркус. Думать — это вообще моё новое хобби. С тех пор как я перестал махать кулаками на каждый косой взгляд, у меня освободилось много времени для размышлений о смысле жизни и о том, почему такие крысы, как ты, до сих пор не вымерли от жадности.
В трубке раздался короткий, лающий смешок.
— Острый язык у тебя стал, Джей. В колледже научили? Или белые сучки своими соками смазали? Ладно, ближе к делу. Двадцать процентов, и завтра же твоя мама получит букет роз от анонимного поклонника, а не кирпич в окно от анонимного доброжелателя. Условия прежние.
Я прошёл вглубь дома, сел на продавленный диван и закурил (да, я нашёл в заначке Джея пачку «Ньюпорта», пахло мятой и химией, но курить хотелось).
— Двадцать процентов, Маркус, — это грабёж. Даже в девяностые в Челя... в общем, в местах, где я вырос, за «крышу» брали максимум десять. И то, если реально прикрывали от ментов и конкурентов. А что можешь предложить ты? Кроме угроз моей семье, за которые я тебе лично яйца на уши натяну, если хоть волос с их головы упадёт.
— Я могу предложить тебе спокойную работу, Джей. Никто не подрежет шины твоим мажорам, когда они приедут в наш район. Никто не расскажет их папочкам, что тренер по боксу — бывший уголовник и член банды. Никто не нарисует на твоей церкви слово «Ниггер» розовой краской. Это стоит денег.
Я затянулся, выпустил дым в потолок.
— Слушай сюда, бизнесмен хренов. У меня встречное предложение. Не двадцать, не десять, а пять процентов. И не просто так, а за реальную работу. Ты находишь мне клиентов среди своих знакомых, чьи сынки хотят научиться махать кулаками, но боятся выходить из своего гетто. Ты предупреждаешь меня, если какие-то отморозки решат наехать на мой подвал. Ты становишься моим... партнёром по безопасности. За это получаешь свои пять процентов с каждого платежа. Идёт?
В трубке повисла тишина. Я слышал, как на заднем плане у Маркуса играет Тупак и плачет ребёнок.
— Ты охренел, Джей? Пять процентов? Я тебе не мальчик на побегушках! Я — уважаемый человек! Меня знают в «Роллин Сикстис»!
— Тебя знают, Маркус, как человека, который выбивает долги у старух и торгует травкой в школьных дворах. Я же предлагаю тебе легальный бизнес. Ну, почти легальный. Ты перестанешь быть просто вышибалой и станешь... менеджером по связям с общественностью. Звучит солиднее, чем «сутенёр при боксёрском клубе». Подумай, как на тебя посмотрит твоя сестра, если ты будешь не просто бандитом, а бизнесменом. С визиткой. И с процентом от реального дела.
Снова пауза. Потом Маркус хмыкнул.
— Визитку, говоришь... Ладно, допустим, ты меня заинтересовал. Но пять процентов — это смешно. Семь, и я согласен попробовать.
— Пять, и я сам напечатаю тебе визитки. С золотым тиснением. Будет написано: «Маркус Джонсон. Консультант по урегулированию конфликтов». А на обратной стороне — цитата из Библии про любовь к ближнему. Для солидности.
Маркус фыркнул, но я услышал в его голосе нотки улыбки.
— Ты реально псих, Джей. Ладно, пять процентов, и визитки за твой счёт. И я приеду сегодня в подвал, посмотрю на твоих белых цыплят. Заодно обсудим детали.
— Договорились. В шесть вечера. Подвал церкви «Новая Надежда». Приходи один, без ствола, и захвати с собой мозги. Они тебе пригодятся для новой работы.
— Идёт. И, Джей... Тиффани плачет. Скажи ей хоть пару слов. Она думает, что ты её бросил из-за какой-то белой шлюхи.
— Я обсужу это с ней. Маркус. Но не сейчас. И передай ей, что я не бросил. Я просто... переосмысливаю отношения.
— Переосмысливаешь... Ты точно в колледже нахватался. Ладно, бывай, философ хренов.
Я нажал отбой и усмехнулся.
«Ну вот, Миша, теперь ты не просто тренер по боксу, а партнёр местной ОПГ. Поздравляю. Следующий шаг — открыть свой банк. Или легализоваться окончательно и забыть этот Уоттс, как страшный сон. Но пока — играем по их правилам. Главное, чтобы мама была в безопасности. Остальное приложится». 
В моей развалюхе — старой японской малолитражке девяносто шестого года, которую я ласково называл «Ведро с гайками», — пахло бензином и старым освежителем «сосновый лес». Я повернул ключ — двигатель затарахтел, как трактор после пьянки. В прошлой жизни я ездил на «Гелендвагене», а тут — вот это. Но ничего, потерпим. Главное — колёса есть.
По радио передавали новости. Бодрый голос ведущей: «В Калифорнии снова пожары в горах Сан-Габриэль. Эвакуировано более пятисот человек. Индекс качества воздуха сегодня — сто пятьдесят, не рекомендуется для чувствительных групп».
В Челябинске воздух был такой, что его можно было резать ножом и продавать как кирпичи. А тут — «нездоровый для чувствительных групп». Чувствительные группы — это, видимо, все, у кого есть лёгкие. Ну, у меня организм крепкий, так что я, наверное, бессмертн ый фильтр. Буду дышать, как в девяностые на Урале — полной грудью и с матом. 
Пожары в Калифорнии — это как зима в России: каждый год, все жалуются, но никто не уезжает. Потому что океан и пальмы. И милфы с огромными задницами. В Челябинске тоже есть заводы и дым, но нет океана. И милфы там другие — в телогрейках и с авоськами. Тоже по-своему прекрасны, но не то. 
Я вспомнил, что вчера видел в центре вывеску «Берёзка» — магазин для выходцев из бывшего Союза. Надо заехать после колледжа, купить диски с нормальной музыкой. Цой, «Король и Шут», может, «Сектор Газа». А то от местного рэпа у меня скоро мозг свернётся в трубочку. Хотя Дре ничего, уважаю.
Надо будет заехать. Куплю Цоя, буду пугать белых соседей песнями про кровь и смерть. Пусть думают, что я сатанист. Это даже лучше, чем просто чёрный — сатанистам скидки в магазинах не дают, но зато уважают. И полиция лишний раз не остановит. Кт о захочет связываться с чёрным сатанистом? Только другой сатанист. А их в нашем районе, кажется, нет. Только баптисты и лицемеры. 
Кампус колледжа встретил меня белоснежными стенами, красной черепицей и пальмами. Студенты — белые в рубашках с воротничками, азиаты в строгой простой одежде, редкие латиносы и я — единственный чёрный в радиусе ста метров.
Первой парой была английская литература у доктора Виктории Стерлинг. Аудитория, запах мела и кофе. Виктория вошла в строгом сером костюме, но я сразу заметил — под пиджаком кружевной топ, а юбка обтягивает её выдающуюся задницу так, что я видел очертания чулок.
— Сегодня мы поговорим об одержимости в американской литературе, — начала она, поправляя очки на цепочке. — Капитан Ахав в «Моби Дике» — архетип человека, поглощённого своей целью. Он готов пожертвовать всем — кораблём, командой, собственной жизнью — ради убийства белого кита. Что движет им? Месть? Безумие? Или что-то более глубокое?
  
Она обвела аудиторию взглядом и остановилась на мне.
— Мистер Уильямс, вы упоминали, что знакомы с русской классикой. Есть ли в русской литературе схожий тип одержимого героя?