ГородоВой

Я перешагиваю скорлупу – ржавые лепестки будки – осколки выхода, который был не выходом, а коконом. Я встаю на шершавом горячем асфальте, лицом к лицу дома-трапеции без основания. Тёмным, как и моё. Я решаю, куда мне дальше.
Надо мной, на высоте от седьмого и до девятого этажа – взрыв бытового газа. Я знаю такое название. Я знаю эту картину, она отражается красным и рыжим на гладкой части меня, на гладкой тёмной облицовке дома, на гладких тёмных окнах этажей, которые ниже пожара, она полностью на моей сетчатке. Она подвижная, масляная – она так пахнет – и угольная – тоже – она орёт людскими криками, трещит их метанием, лопающейся материей – дома и органической – там выделяют панику, она пахнет, довольно ощутимо и здесь, внизу, дым набухает и тащится в небо тяжёлым, я слышу чужие эмоции, вижу тело огня, изменчивое, растущее от температуры, смертельной для всех остальных, моему телу это знакомо и понятно. Я, может быть, высвободил энергию, изменяя природу, она поднялась ещё выше меня и бабахнула там, наверху. А может быть, совпадение.
  
Я поворачиваю морду, потому как справа сюда приближается утренний бомж. Я приблизительно знаю, кто он. Неспешно и не стремясь укрыться, неся под мышкой два свёрнутых пледа и одеяло (пледы шерстяные, одеяло пуховое, его они природы или обычные – просто приспособил? Регистрирую факты. Не интересуюсь собственным вопросом. Зачем?). Встаёт и тоже глядит на пожар. Взглядом, который они бы назвали «задумчивый», «созерцательный», «равнодушный», «спокойный», «мрачноватый», «отрешённый», «невозмутимый» и, может быть, как-то ещё.
Я поднимаю взгляд на пожар же и узнаю, чем ещё отличаюсь от человека. Ещё в момент взрыва понял, но теперь могу сформулировать. Я знаю, верней, мог бы посчитать, если б захотел – сколько умерло. Я знаю, что среди них – те две девчонки, светлая и тёмная, с тёмным каре – просто факт; чтобы как-то их для себя обозначить. Что взрыв был в их квартире. Что с Денисом это не связано – даже если энергию высвободил он – никаких намерений мести, тем более, столь сильных, чтобы направить, (сознательных ли, бессознательных, как ещё это называется и бывает) в нём не было – а мне нет смысла, желанья и способа врать, об этом и чём угодно ещё.
Я разворачиваюсь и бреду налево, вдоль дома-трапеции без основания. Продолжая решать на ходу, куда.
Утром я просыпаюсь на лавке.
Я не помню, что после пожара, мне не интересно, значит, ничего яркого.
Утро опять из тумана и голубизны, оседает водою на мне, на деревяшке с двух сторон от меня, на газоне, подкрашивая его, на асфальте, подкрашивая его.
Это утро очень похоже на предыдущее.
Где-то тут спал бомж.
И Денис шёл мимо.
Я пока не знаю, остался ли с новыми характеристиками или вернулся к прежним.
Посмотреть на своё тело – успеется.
Воздух – он согревается у меня в носу и обратно выходит тёплым.
Значит, чел. …
Мимо топает бомж с огромным свёртком из двух своих пледов и одеяла, в них кутаются мелкие – кто с печенье, кто с кусок хлеба – сгустки энергии, сгустки индивидуальной психической активности, для простоты это можно, наверно, назвать душами, хотя люди вкладывают в это слово ещё какие-то ожидания и – как это? – эмоции. Цветные (если это цвет, я ведь вынужден называть приблизительно), ползающие (как ползают масляные пятна в лужах), одни всё ещё взволнованы (и едва уловимо пахнут остаточной паникой) – они все были в тех, кто погиб при пожаре – но большинство устали и спят (это понятно по слабости «цвета», по малоподвижности (только мерные колебания вверх-вниз, очень похоже на вдох и выдох)) – или просто сворачиваются в завиток, но не спят – зарываются – своей бестелесностью – в ворс, шерсть и ткань одеяла – по старой телесной памяти; я нахожу двух девчонок – они тоже спят, от них тоже слабо, до первого касанья ветра, влаги, пальца, пахнет людьми. Сгустки даже – если сщурить глаза – (по крайней мере, и́х сгустки) ещё хранят что-то от внешности: один светлый волос-призрак, плавающий, извиваясь, внутри спирохетой или гельминтом, форма носа на сгустке… Может, так я их и нашёл… Может, по цвету сгустков, если это цвет, я откуда-то знал их цвет… Может, просто знанием. Тем же, что на пожаре.
Свёрток скрывается за бомжом, потому что бомж развернулся, чтоб переходить дорогу. На три-пять секунд, неторопливых, никуда не спешащих, ничем не задерживаемых, он встречается взглядом со мной, и наши взгляды идентичны. Это считают спокойствием, считают равнодушием, считают самоуглублённостью. Но всё это всё равно эмоции, люди не могут назвать, обойдясь без них. Мне не всё равно, на что я смотрю, я умею запоминать и делать выводы. Но это всё. Это не всегда требуется. Чаще даже – нет. Это похоже на прохладный воздух… Это похоже на росу на траве… и на мне… Мы расстались почти одинаковыми. Киргиз, или монгол, или кого он там выбрал для тела, переходил дорогу, покачиваясь от объёмности свёртка. Я продолжал лежать. Пахло влажной асфальтовой пылью, намокшей пылью на траве и травой в воде. Ещё никаких шагов, голосов и других людских звуков…
* * *
Я знаю точно, что я сотворён.
Я знаю, кем, когда, где, как и из чего.
Я знаю, что по образу создавшего,
ведь у него не то чтоб нет других,
но просто свой привычней и, к тому же,
по многим нужным показателям всех лучше
(по остальным – достаточен для нужд его и целей).
Я знаю, для чего я и зачем.
Он рассказал мне. Он по вечерам
приходит к нам и позволяет задавать вопросы.
И часто умиляется тому,
у кого много их. Изредка спросит сам,
запишет всё в гроссбух, всегда один и тот же.
Но, в основном, вопросы к нам –
дело его сотрудников. Нам утром
должны диагностировать нормальность,
чтоб мы могли пойти и выполнять
свой каждодневный кусок предназначения,
и вечером, когда вернёмся,
тоже нужно хоть приблизительно
сканировать, как там у нас внутри.
Я знаю, что в конце, мне показали –
на мне же, так как больше всех допытывался.
Я шёл по коридору, вроде ночью,
со смутным ощущением пожара
или чего-то в этом роде, отчего
из зданья надо выбираться, но при том
меня осталось где-то на процент
внутри, всё остальное обесточили
и выключили, этим трудно думать
и двигаться, я весь теперь
одно желание, чтоб стало всё как было,
либо остановиться, замереть, не думать,
не двигаться совсем. И ничего плохого
в таком существовании не будет,
я это знаю в своём осколке ума,
нащупываю свёрнутыми, как
огонь плиты, чувствами: нет
испуга, или бунта, или безысходности
(не потому, что отключили, правда нет).
Иду, пока не решено ещё. И мой
остаток тоже может тихо схлопнуться,
болотной искрой, от любого микросдвига,
наверняка… Везде вокруг
мои ровесники, кто тоже
бежит, идёт, ползёт на выход,
кто в странном состоянии – том самом –
анабиоз на месте? кататонический ступор?
ресурсный паралич? – они застыли,
где и как были, но понятно почему-то,
что их ноль целых, две десятых
процента живы, они, может, слышат
и видят, если не закрыли глаз,
но… Я кому-то помогаю двигаться,
кого-то уговариваю, что-то
там делаю, не думая об этом
(почти как в жизни было) (и о том, как это я ещё могу,
как надо бы, насколько хватит)
(наверно, так заложено программой).
А наше зданье тот ещё лабиринт, за стенкой
стенка (где пора быть двери),
за дверью – лифт (где в плане коридор),
туалеты, закоулки, ширмы, кабинеты,
  
линолеум и кафель обволакивают, вот
лишь кафель без дверей и окон,
серьёзно, как бесконечный туалет, построенный лабиринтом.
И тут-то я замедляюсь… Другие на выход, другие в причудливых позах в «кабинках».