ГородоВой

Мой дом как раз напротив стороны, с которой мои враги. Так что я стартую туда. По направлению к. Меня отделяют всего лишь бар «Водолей», гаражи, детский сад, два гигантских, г-образный и в форме одной половины свастики, дома, растительность и асфальт. Нас трое – развед-три-ха-ха-группа – и мы разбегаемся по тем трём сторонам, что останутся, если вычесть сторону с угрозой. Та сторона свистит, ржёт, перекрикивается, люлюкает – все положенные охотничьи звуки.
  
Оглядываюсь проверить: за мной один. Что говорит о том, что в фургоне у них нечто впрямь интересное. И что мы им поднадоели.
Мне не легче. Рюкзак бьёт по заднице и по рёбрам. Скидываю его, любой лишний вес тормозит. Он-то без рюкзака – ясен пень. У меня есть излюбленное – ну как излюбленное: знакомое – место в гаражах, и, когда я сворачиваю туда, как раз за угол, ещё пару-тройку секунд невидимый, я нахожу свой любимый камень – бетонную, отколовшуюся от чего-то плиту с рваными жилами арматуры и под ней яму размером с нору небольшого кота, я оставляю там свой рюкзак и надеюсь, что он доживёт до утра – в принципе не впервой. Заберу опять по пути на уроки. Меня несёт по гаражным крышам, по жести, бетону, осколкам, траве, пакетам и фантикам, забору, микроскопической детской площадке в детском саду, и уже сквозь забор с другой стороны, сквозь растительность и пространство между мной и моим подъездом я вижу свой большой и открытый двор и вижу, что туда нельзя: там гуляет Шериф из ШД («школа дураков» – шестьсот двадцатая), почёсывая в лопатках чем-то, что я здесь считаю бейсбольной битой (хотя какой у нас, здесь, на секунду, бейсбол?), там сидят на лавочке у моего подъезда ещё несколько шд-шников обоего пола, с едой и водой, но без зрелищ, впрочем, с другой стороны во двор вносит Нодирчика и его двух преследующих, и для них, лавочных, они все втроём – ССВ («соси свой вонючий» – семьсот семьдесят восьмая / иногда – «сопливые скользкие выскочки»). Моё тело меня разворачивает и мчит к гаражам новым путём. Голова ещё что-то думает о том, как помочь Нодирчику: арматурой ли, криком… А потом, когда я повисаю на дереве, там почему-то всплывает: что у меня в рюкзаке? обоссанные тетради, дневник с очередным «Д» в моём «Денис», переделанным в «П», недоеденный бутер с отпечатком чужих зубов, ластики, ручки, обломок линейки с одной каплей крови, скотч, обувная набойка, гвоздь, растворитель, брелок, когда я меняю тетради и дневники, в сотый раз завожу их заново, и родители, и учителя думают, что я что-то скрываю про свою лень, разгильдяйство, заслуженный неуспех – короче, всплывает случайное (в данном случае), мелочи. А когда я сшибаюсь ногами с землёй – подошвами в грунт дороги – все мысли выбивает, как пробки, они взлетают надо мной, отдельно от. У меня – только наблюдение. (И физика, разумеется). Здесь темно. Здесь совсем тоска с фонарями, в этом гигантском гаражном хозяйстве, на метры и метры вокруг, с границей в виде дома в форме трапеции без основания. Здесь напряжёнка с фонарями. И поэтому меня занесло сюда. Я здесь буду прятаться, я здесь буду притворяться мёртвым.
Я не слышу, но знаю, где мой преследователь. Это сложно объяснить, если с вами так не было, но я точно почувствую, если он передумает и отвяжется. Я несусь к границе-дому, меня задолбали прятки на сегодня, я надеюсь вырваться.
Колючая проволока над забором. И сразу за ней – дом. Я забыл, что тут есть блатные чудо-гаражи и меня быть не должно.
А потом – девчонка. Роялиха в гаражах. Нет, по форме она не была рояль, она была вполне стройной, блондинка под единственным фонарём в этой зоне гаражности. Кадр, блин, из фильма. Нет, ну если ты ночью – девчонка – на улице, то где тебе жаться, как не у фонаря? Хоть что-то логично. Она была из параллельного класса, 6-й… А или Б? Или всё-таки 5-й… Она ходила в музыкалку – сейчас, ночью, как раз возвращалась оттуда, через гаражи ей напрямик. Отец её был охранником в нашей школе – двое суток через четыре, а ещё двое из четырёх – охранял здесь. Поэтому ей не страшно.
Сейчас она пройдёт через КПП, через турникет, сквозь который надо мне. Я бегу к ней, хватая ртом воздух, никогда дыхалка не сбоила от бега, только от блядской надежды.
– Привет! – вдох кого топят, – Возьми меня с собой. В смысле можно пройти с тобой? Скажи, что я друг твой, мы вместе.
Недоверчиво. Тянет.
– Тебя не должно быть.
А у меня впереди не вся жизнь, я оторвался лихо для себя, но не навечно, а двое парней ни папе её на выходе, ни мне не нужны…
– Пожалуйста!
– Тебя не должно быть, – тоном училки, уже чуть подраздражённой.
Роняю последний крохотный воздух, бросаюсь к ней и целую – как выйдет.
Наверное, я не в её вкусе.
– Ты что, дебил? – руками в грудную клетку мне, и имеет ввиду «обдолбанный». Кажется. А потом, поджав на секунду свои поцелованные губы: – Иди ко второму.
И быстренько разворачивается и шествует в КПП, тряся распущенными волосами, я не дебил, я Денис. С большой вонючей буквы «П». Потому что только такой и послушает.
Или дебил я и это клинический факт, потому что я должен был бежать дальше, следом, на опереженье, сквозь охранника, турникет, кирпич, бетон, чужой дом, двор, район, город, космос – чего бы они все мне сделали, такого, что хуже того, что мне сделает мой одноклассничек там, сзади? А я по-дебильному побежал до второго.
Второй выход с этой стороны забора. Узкая ржавая камера, вроде железной девы без зубьев, с одной стороны входишь, с другой вылезаешь свободным, вот только не видел, чтоб кто-то когда-то ей пользовался… Впрочем, поэтому ведь меня и направили к ней.
Рванул дверцу – преследователь видит – рядом – влетел внутрь, закрыл за собой на две большие ржавые задвижки, на 180, рванул вторую – и три ха-ха. В руке остались ржавые крошки и ржавый запах, а дверь осталась на месте. Я между двумя дверьми, и они не сплошные, они сделаны как недозакрывшиеся жалюзи вверху, выше пояса, и как рыбьи жабры снизу. Чем и воспользовался мой однокашничек, тыча в эти прорехи ножом. Нож влезал туда целиком и можно было спокойно водить им, пока не наткнёшься. Между мной и ножом были полтора моих вдоха – настолько они бы раздули мне грудную клетку, чтоб как раз с ножом встретиться – втянутый живот, мамино «Кощей» и бабушкино «Освенцим», т.е., что называется, честное слово, родовая защита, волшебное прозвище… С другой стороны, стороны свободы – я вывернул голову – было видно сквозь «жалюзи», как та девчонка дошла до подъезда, близкого к этой двери, и как там к ней вышла другая девчонка, и как они ржут, и как, когда я заколотил в эту дверь и опять со всей дури её задёргал, первая девчонка подалась было подойти, а вторая что-то ей зашептала и утянула её в подъезд. И как больше они не появлялись.
Со стороны несвободы Димасик спросил, нет ли у меня скотча или шнурка, он хочет приделать нож к палке и этим копьём уже со мной действовать. Нож пропал, а Димасик копался где-то внизу, со стороны несвободы, и, видимо, впрямь искал палку или уже нашёл и привязывал, или… Ну да, нашёл и привязывал, потому что что-то лизнуло меня по ногам, а язык оказался жалом. Второе его появление я уже видел и увернулся.
А потом…
Потом я решил расти.
Всё равно человеком отсюда я уже не выйду, но, если уж выбирать, пусть я выйду гигантским и ужасающим, затвердевшим и на верху пищевой цепи, а не бесплотным незримым или мелким услужливым.
Я стал затвердевать и раздаваться во все стороны, больше всего вверх. Легко пробив этим крышу и стены, вылупившись из них как из невыбираемого мной, случайного жестяного яйца, рвясь вверх, как фонтановая струя, уже без собственного желания, пока не дорос до какой-то невидимой линии, где напор спадает, я напугал собой мальчика с ножом, он пустился вглубь гаражей, издавая булькающие звуки горлом – видимо, спазм – я неплохо теперь улавливал чужие реакции тела. Но радости, возбужденья победы, злорадства и прочих возможных реакций из человеческого комплекта у меня, кажется, не было. Эмоции вообще перешли в архив – как человеческий мозг хранит мозг и память о бытии его предков ящерицами. Я помнил свою основу – человека Дениса – ещё довольно неплохо, детально и близко, но это всё равно было, как (я предполагаю) для человека в 80 вспомнить свой детский сад: можно ярко, в 7 d, вовлекаясь эмоционально (возможно, я ещё так мог), но как будто кино про кого-то другого, чужое домашнее видео, компьютерная игра, где ты выбрал этого персонажа… Моя природа сменилась. Быстро и неощутимо для меня. Ощущал я теперь последствия. Я не рассматривал себя, мне не было особо (как было бы человеку) любопытно. Краем глаза я видел тёмное, длинное, покрытое – полностью, как я ощущал – твёрдым (не то хитином, не то шкурой), с длинными, вроде клешней, конечностями, где бывшие руки, с длинными просто конечностями, где ноги, на морде тоже отросло что-то длинное, тёмное, острое, гладкое, вроде спинки жука, зачем-то на морде, зрение оставалось похожим на человечее. Я качал в себя сладковатый холодный воздух, наполняясь им, как гигантский полиэтиленовый мешок, как хитиновая канистра с двумя отделениями, я чувствовал, как он ходит кругами, холодным замедленным смерчем под кожей и рёбрами – тем, что было вместо.