Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
Гена начал приходить в себя, к нему стал возвращаться его фирменный блудливый юморок:
– Вот тебе и приключенческий роман… Майн Рид, майн готт! Слушай, Владимпалыч, а в тебе есть литературный дар? Не замечал? Может, опишешь этот сюжет?
Так. Надо сбить этот шутовской настрой. Вернуть гаденыша в психологическую оборону.
– Я сейчас другой сюжет распишу, – пообещал я. – Как они тебя поймали? Игрок хренов! Где ты прокололся?
– Да черт его знает, – в голосе проскользнули виноватые нотки. – Кто‑то сдал, какой‑то бес.
– Разумеется. Зато разговоров‑то было: я, да я, да голова моя! Да ни в жизнь… Ага, как же. Щелкнули, как семечку.
– Ну, допустим, это не совсем так. Хотя в целом признаю: проглядел. Это Кашалот, конечно. Больше некому. Одна такая голова там. Машина Тьюринга! Недооценил. Да. Недооценка противника – огромный минус. И ведь знаю я это! Горел на том, случалось. Нет, опять на те же грабли…
Он еще немного побалаболил на отвлеченные темы, а я с холодной ненавистью думал о том, что из‑за этого скота погибла Вера, и больше всего мне сейчас хочется выхватить «Вальтер», продырявить и заткнуть выродка. Но я этого не сделаю. Даже вида не подам. И не потому, что будет слышно. А потому что он сейчас мой главный шанс, моя надежда. И уж не знаю, смешно это или нет – но и он в данную минуту наверняка ненавидит меня не меньше. Но вида не подаст: он сумел выработать в себе умение скрывать чувства. Но и это опять же не главное. Главное – что и я для него нить, на которой держится золотой куш. Игра, где можно сыграть. Да, можно и сгореть. Но можно и сорвать такой банк, что раз в жизни. И пока он во мне заинтересован, он мой верный союзник.
Мысленно я усмехнулся этому, внешне оставшись невозмутимым.
– Ладно, – прервал я его устный трактат. – Что было, то было, а вот что будет? Нам же теперь надо на дно залечь. Есть мысли?
– Тебе‑то залегать незачем. Никто не видел, можешь быть уверен. Кашалот если что организует – промахов не будет.
– Единственный промах – на тот свет отправился.
Гена хрипло рассмеялся:
– Так этого он не мог учесть! Они же рассчитывали только меня кончить. А для тебя‑то я – волшебный фонарь, так? Ты не мог меня потерять.
Теперь он рассмеялся победно.
– Ну, это взаимно, – сказал я. – Ты тоже.
– Согласен.
– Ладно, давай к делу. Тот, что убежал – кто это?
– Борька‑то? Это Борька Квач. Подручный Балды.
– Квач?
– Да. Погоняло такое.
– Откуда?
– Ну что ты, Владимир Палыч? У меня в жизни слишком много задач, чтобы о таком думать.
– Тоже верно. Так что он?
Момент уже успел крутануть в голове свою аналитическую машину. Выдал результат:
– Ну, тебя он вряд ли знает. И уж ментам точно не расскажет. Однако, рисковать нельзя. Он может просто тебя увидеть случайно где‑то на Тишинке.
– Логично, – признал я.
– Еще бы, – в голосе Момента послышалось самодовольство. – Поэтому… Когда отправка вагона?
– Послезавтра или третьего дня. Вряд ли позже.
Гена кивнул. Похоже, у него была такая же информация. Что не удивительно.
– Поэтому ты прав. Залечь надо. Эти пару дней тебе придется где‑то перекантоваться. И чтобы у твоих начальников никаких подозрений не было.
– Решу вопрос.
– Где?
– Не твое дело.
– Согласен, не мое. Но контакт нужен. А хотя… – перебил он сам себя, – хотя давай так: завтра… ну часов в пять пополудни. Да. Самое лучшее. Там, на спортплощадке на Песчаной. Только чтоб железно!
– Чугунно. Буду.
– Так. Палил ведь ты не из штатного Нагана?
– Заметил?
Он ухмыльнулся. Я сказал:
– А ты куда сунул руку? Пугал их, что ли?
– Ну вот еще! Я что тебе, пугач? Пушку с собой взял. Как без нее на это толковище идти? Никак!
И вынул из нагрудного кармана все то же нечто в духе маленького «Браунинга».
Сколько таких трофейных «жилетников» расползлось по стране во время и после войны – не счесть.
– Ясно. Ну, а сам‑то где думаешь перекантоваться?
– А вот это уже не твое дело, Владимир Палыч, – нахально съязвил Момент.
– Да нет, – возразил я. – Как раз мое. Ты‑то не кто иной, как первый подозреваемый в этой стрельбе. А я тебя потерять не могу, что правда, то правда.
– Это да. Но ты не переживай. Я так схоронюсь, что ни менты, ни урки не найдут. Гарантия!
Я подумал, что Момент, конечно, хитрейшая паскуда, и в самом деле, так может забуриться в грунт, что никакой уголовный розыск не сыщет. Но гарантии тут быть не может, ибо мало ли что. Впрочем, гарантии не может быть нигде, ни в чем и никогда. Фортуна в помощь!
– Ясно, – повторил я. – Ну что, будем разбегаться?
– Пожалуй, – Момент встал.
– Как отсюда выбраться‑то? Я тут как на другой планете.
– Да это просто. Смотри: вот этой тропинкой пошел, пошел, вышел в проулок. Направо. Пошел по нему, дошел до улицы. Налево. Пошел по ней – выйдешь примерно к Белорусскому. А уж там сориентируешься.
– А ты куда?
– А у меня свой маршрут. Значит, завтра в пять на Песчаной. О кей?
– Сегодня.
– Чего?
– Я говорю – уже сегодня. Время час без малого.
– А! Точно. Ну, арривидерчи!
– Лингвист хренов, – процедил я сквозь зубы и двинулся указанной тропой.
Лингвист‑не лингвист, а все верно сказал. Безлюдными путями я вышел к Белорусскому вокзалу. Редкие авто с зажженными фарами еще проносились по мостовым, а прохожих не встречал. Правда, откуда‑то из подворотен голоса, даже музыка доносились, а в одном из дворов хриплый мужской голос с пьяными слезами горланил:
И дорога‑ая не узна‑ает,
Каков танкиста был конец!..
Фронтовая самодеятельная песня.
Я решил идти на свою базу на Рождественском. Не близко, конечно, ну да ладно. Не беда. Пошел.
Конечно, успел и осмотреться. Вид нормальный. На лацкан пиджака попали пара капель крови, но впитались, и на темном фоне не заметны совершенно.
Улица Горького сияла огнями, но была пуста. Машины проносились, да. Прохожих – почти никого. Я шагал по нечетной стороне, а по противоположной брела явно подвыпившая разнополая компания – из ресторана, наверное. Из «Арагви», что ли. А так – ну почти пусто.
Я подходил к Маяковке, когда сзади резко, требовательно засигналил гудок машины. Обернулся – к бордюру притерлась трофейная «Опель‑олимпия». В салоне я различил милицейские мундиры и погоны.
– Доброй ночи, гражданин! Откуда и куда?
Я сказал, что служащий ВОХР с Белорусского вокзала, отработал смену, иду домой на Рождественский бульвар.
Это никаких нареканий не вызывало, но и ничем не подтверждалось.
– Документы!
Удостоверение ВОХР произвело впечатление. Почти свой.
– А что ж ты брат, так топаешь на своих двоих через пол‑Москвы?
– А на чем мне топать? Транспорт закрылся, а такси не по карману.
– Такси… Смотри, всякой шпаны пруд пруди. Так вот нарвешься на перо, не дай Бог. Ловим, ловим, да что‑то не убавляется… Да сам, небось, знаешь. Ночью‑то вся эта нечисть и лезет, точно как в сказках, мать его!
– Ну, я фронт прошел, буду эту шушеру бояться?
– Э‑э, брат… Да ведь шушера‑то эта самая хуже фрицев! Ладно, садись, подкинем. Нам примерно туда же. Садись!
«Вальтер» под пиджаком я постарался скрыть левой рукой, хотя на заднем сиденье находился один старшина, и тесниться не приходилось. Шофер – сержант, рядом с ним капитан. Парни тоже все, естественно, прошли через фронт. Повспоминали о боях‑пожарищах, о друзьях‑товарищах. Познакомились. Капитан вдруг сказал:
– Слушай, Володя! Извини, если не к месту, но хочу спросить. Те же в охране‑то на железке, правильно я понял?
– Да.
– Ага! А среди наших… э‑э, клиентов слухи поползли – мол, какой‑то состав с золотом хотят отправить на Дальний Восток, что ли. Начальство – молчок, как воды в рот набрало. Толком никто ничего, а сплетни идут. Нам же барабанщики наши постукивают, ну, сам понимаешь.