Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
— Чего? — не понял Сурков.
— Четверо, значит, — процедил Маслов.
— А, — сказал тот.
Интонации у него было совершенно безжизненные.
Общаясь, я безошибочно ловил настроения этой троицы. Они явно были аккуратные и подчиненные. Все трое готовы были безоговорочно признать меня лидером.
В общем, я был к этому готов. Но все же оказалось малость неожиданно.
Почему так?
Я прогнал ситуацию через аппарат анализа. Вывод: наверняка они нащупали в эфире ту самую радиостанцию «Зодиак». И уже совсем, окончательно поверили в намерения бывших союзников «освободить» нас. И я решил объявить прямо и даже с начальственным напором:
— Скажите, у вас есть рация?
Они переглянулись. Пауза. Я все вмиг смекнул:
— Есть? Надеюсь, вы сами ничего не передавали в эфир? Работали только на прием?
Тут разговор принял самый деловой, партнерский характер. Правда, речь держали Маслов со Щетининым — «интеллектуальный блок» организации. Сурков — «силовой блок» — отмалчивался, но его безмолвное присутствие явно давило на гражданских лиц. Я чувствовал это по их мельчайшим мимическим и вазомоторным реакциям. И внезапно понял, что причина здесь исходная. Он родился на свет монстром. С нечеловеческими отклонениями. А нацизм как будто нарочно придумали для таких, как он.
Конечно, данная философская мысль пронеслась мимоходом. Главное — детали. Я нащупал верную тему, правильно развернул ее. Выяснил, что резидентура владеет двумя радиостанциями. Одна — официальная, в стройбате. Другая — потайная, на одной из конспиративных квартир. Радист один, он же штатный радист стройбата, сержант. Неясный тип, проходил проверку СМЕРШ как подозреваемый в службе в РОА. Подозрения были весомыми, однако подтвердить их не удалось. Тем не менее, как говорили в дореволюционной юриспруденции, «остался в подозрении». И отправился дослуживать в стройбат на неопределенный срок.
Интересная информация! Судя по тому, что Вера ничего мне не говорила о рациях, значит, и она не знала о них. И о тесной связи резидентуры со стройбатом. Иначе бы обязательно сообщила.
Тут я бегло подумал о том, что и армейская контрразведка, и политработники совершенно упустили из виду батальон Проценко. Не занимались им никак. И воинская часть превратилась в прикрытие для шпионской деятельности.
Теперь исправлять это нам, МГБ.
— Значит, сами вы в эфир не выходили?
— Ну как? — тем же мертвым тоном произнес Сурков. — Батальонная рация всегда в эфире, как без этого? Это же рабочая связь. Другое дело, что ничего своего мы не передавали. А вторая резервная. На прием работали, да. А больше ничего.
— Конспирация стопроцентная, не волнуйтесь, — вставил свое и Щетинин.
— Я вообще не волнуюсь, — холодно молвил я. — Я предусматриваю. Значит, вы знаете о плане «Дропшот»? И что в ближайшие дни нам надо быть готовыми выступить?
Пауза. Трое переглянулись.
— Мы вроде бы нащупали эту станцию… Зодиак, — проговорил Маслов. — Но не уверены.
Я понял его мысль и тут же подхватил:
— Хотите убедиться? Давайте! Я готов подтвердить. Мне только надо услышать позывные.
И понес дальше, с умным видом. Говоря так, конечно, блефовал. Но в нашем деле такое сплошь и рядом. Всего предугадать нельзя, а мямлить и тормозить еще хуже. Мало что так ценно в разведке-контрразведке, как уверенность в себе. Разберемся! В радиоделе я не знаток, врать не стану, но какими-никакими азами владею.
— Ну хорошо, — оживился Маслов. — Давайте попробуем на резервной рации. Когда?
— Чем быстрее, тем лучше, — твердо сказал я. — Сегодня?
Маслов повернулся к Суркову:
— Это возможно? Будет Марчук свободен?
— Будет так, как я прикажу, — был ответ.
— Значит, организуем.
И этим же вечером на одной из квартир провели радиосеанс. Радист — тот самый сержант стройбата Марчук — оказался длинным тощим типом с неприятным носатым лицом, каким-то одновременно и лакейским и надменным. Он мгновенно подтвердил свою службу у Власова в РОА:
— Ага, во второй дивизии. Генерал Зверев был у нас комдив, слыхали о таком?
— Слышал. Радистом были?
— Да, в штабе полка. Только следов никаких не осталось, — он хихикнул. — Ваши подозревали. И так крутили-мотали меня, и этак, а доказать не смогли. То есть, извините… Ваши — это я так…
— Ничего, — усмехнулся я, хотя прямо подмывало двинуть ему в похабную рожу. — Ну, давайте попробуем.
Аппаратом оказалась немецкая переносная рация фирмы «Лоренц». Довольно мощная штука. Марчук нацепил наушники, включил питание, довольно долго искал нужный диапазон, чертыхался.
— Чего только в эфире нет! — пробормотал он извиняющимся тоном. — Так вот сразу и не найдешь…
Однако нашел.
— Тихо! — вскинул левую руку, правой осторожно вращая верньер. — Тихо. Кажется, есть сигнал.
— Морзянкой передают? — спросил я.
— Да, — он кивнул. — По-русски. Странно так говорят… Прогноз погоды какой-то.
— Прогноз? — нахмурился Щетинин.
— Да. Тридцатого апреля на большей части территории СССР ожидаются дожди. Без осадков в северо-западных областях, в Сибири, в Средней Азии… И повторяют все время.
— В этом должен быть некий смысл, — пробормотал Маслов. — Тридцатого апреля⁈
В голосе прорезалась догадка, но здесь и меня осенило.
— Дожди! — победно воскликнул я. — Можно даже сказать — ливни! Это падение капель, план Дропшот! Все верно, это финальный сигнал нам, агентуре ЦРГ. А теперь посмотрите.
И я вынул текстовку, напечатанную на «Ремингтоне».
— Английский знаете, Павел Николаевич?
— Разберу.
Читал он с некоторым напряжением, но видно было, что смысл доходит.
— Что там? — не утерпел Щетинин. Сурков молчал с сумрачным видом, но видно было, что заинтересован.
— Потом, — буркнул журналист. Поднял взгляд на меня. — Скажите…
Я тут же перебил:
— Как связь держу? Всего сказать не могу, но поверьте, что наши люди работают везде. В том числе… Вы меня поняли?
Все это я говорил абсолютно безапелляционно, и про «Дропшот» тоже, который, вообще говоря, был введен в действие лишь в самом конце 1949 года. Но все так удачно совпало! Особенно передача «Зодиака» про осадки — сразу напомнившая мне легендарное «Над всей Испанией безоблачное небо».
Радист Марчук довольно долго слушал, потом сказал:
— Ну, они все это повторяют и повторяют. Вряд ли что-то новое скажут.
— Стараются охватить всех, — заявил я авторитетно. — Таких ячеек, как наша, много, и число их растет. Тридцатого апреля? Отлично! Значит, выступить всем согласованно надо двадцать девятого. Послушайте, господа, я вас уверяю: наша агентура находится так высоко! Вы даже не представляете, что будет в Москве двадцать девятого. Сталин глазом моргнуть не успеет!
— Это в военном руководстве? — спросил Щетинин.
— Не только, — ответил я с загадочной улыбкой. — Не только.
— На Лубянке⁈
Моя улыбка стала еще загадочнее.
— Я вам ничего пока не говорю. Пока! Все сами увидите, сами узнаете. Ну, хорошо! Теперь надо поговорить конкретно.
И я выразительно глянул на Маслова. Тот понял:
— Марчук, свободен.
А Сурков хмуро глянул на него:
— У тебя увольнение до скольки?
— До завтрашнего утра, — поспешно отрапортовал радист. — До восьми тридцати!
При этом был он в штатском.
— У Нинки заночуешь?
Марчук скривил рот в принужденную улыбку:
— Ну, товарищ капитан… Пока не знаю… Посмотрим.
— В восемь тридцать чтобы в расположении был. В обмундировании.
— Есть!
Из этого разговора я легко понял, как трепещут подчиненные перед Сурковым. Даже о каких-то попытках непослушания речи не идет.
Вчетвером заговорили о текущих проблемах. Я потребовал отчета о наличных силах, с которыми предстоит «свергать власть» в Пскове, при этом не забыв раскритиковать за провал «бригады» Барона:
— Между прочим, я участвовал в той операции. Только-только прибыл сюда по направлению. Как вы допустили такое⁈