Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
— Не сомневаюсь.
— Товарищ полковник, тогда тем более надо нам спешить! Надо выманить все подполье Маслова как можно скорей. В Москве тоже ведь это осознают, надеюсь?
— Верно надеешься, — он усмехнулся. — И даже как-то слишком.
— То есть? — не очень понял я.
Он малость помолчал — видимо, соображая, что можно говорить подчиненному, что лучше не говорить. Решил так:
— Там очень быстро схватились за идею выдать тебя за агента США. Чересчур быстро.
Я чувствовал, что ему не очень хочется договаривать. Из соображений субординации. Критиковать руководство при подчиненных нельзя. Поэтому он ограничился словами:
— И хорошо, что так.
Но я за этим разгадал иное.
Вряд ли Лубянка так мгновенно отреагировала бы на предложение областного УМГБ. Высокое начальство вообще не больно-то любит «инициативу с мест». Правда, здесь особый случай: ситуация острая, требующая стремительного разрешения. И на месте это, конечно, виднее, чем из Москвы. Но все равно очень резво. Так не должно быть.
Эта мысль родилась во мне вспышкой. Я вида не подал, но логику включил.
Почему так случилось?..
Но тут полковник решил, наконец, свернуть от отвлеченных материй к конкретике.
— Короче, вот, — объявил он. — Смотри. Получено сегодня секретной почтой из Москвы. Сообщить могу только тебе. Даже заместителям не имею права показать.
И вынул из ящика стола две бумаги. Одну сопроводительную, а другую — собственно оперативный материал.
Прочтя обе, я испытал сложное чувство. Восторг? Азарт? Предчувствие близкой развязки? Да можно сказать, все это вместе.
Главный документ был на английском. Я вопросительно посмотрел на Лагунова, и он меня понял:
— Абсолютно натурально. Бумага американская, произведена в США. Хоть химический анализ делай. Печатная машинка оттуда же, «Ремингтон». Никакой подделки! Хотя и подделка, — он ухмыльнулся.
Текст, напечатанный по-английски в типично американском стиле, подтверждал мою принадлежность к ЦРГ и самые весомые полномочия. Разумеется, никаких подписей и печатей. Но добротная, генеральской фактуры бумага с водяными знаками выглядела более, чем убедительно.
Это форма. А содержание еще интереснее.
— Тут важно, чтобы кто-то у них владел английским на уровне, — поразмыслил вслух я.
— Маслов должен, — спокойно сказал полковник. — Он мужик с головой, что уж там говорить. Да и вообще. Захотят — прочтут.
Я кивнул, соглашаясь.
Так вот, содержание. В тексте со злой насмешкой говорилось, что США прекрасно знают о целой «декаде праздников» в СССР: Пасха, день рождения Ленина и Первое мая. И намерены помочь советскому народу отметить их. Особенно Первомай… В целом иносказание было полностью соблюдено, формально не придраться ни к чему. Но в фальшиво-льстивом тоне поздравлений и фразе «праздничный фейерверк» можно было угадать то, что хочется угадать. Видно было, что над текстом работали интеллектуалы.
— Значит, — в раздумье сказал я, — задача: поднять все силы бандподполья, быть готовыми к выступлению по первому сигналу. И дать этот сигнал. И в этот момент нам надо всю ораву взять.
— Так, — согласился Лагунов. — Представляешь, какая это задача⁈ Тебе надо выявить все точки их концентрации. Успеть. А времени у нас — неделя.
— Сделаем, — сказал я.
Других вариантов у меня просто не было. Сделать — и точка. Не сделать — расписаться в профнепригодности. И кто знает, возможно, распрощаться со службой в МГБ. Как минимум — простым опером отправиться на западную Украину, отлавливать членов УПА и ОУН.
Война с бандеровской нечистью меня не страшила. Горько было не оправдать доверия. Я прекрасно сознавал, какой тяжкий груз лег мне на плечи. И я должен его вывезти. И баста! Я же не просто так угораздил в эту эпоху, стал майором Соколовым. Значит, на меня возложена особая миссия. И от меня зависит, либо я выполню ее, либо окажусь бесполезен в этом мире.
Сознавая это, я параллельно осмысливал разговор с полковником. Значит, слишком быстрая реакция Лубянки на местные предложения… Просто так это быть не могло. Какая-то загадка тут есть.
Все это было в кабинете, со стаканом чая, карандашом и блокнотом. Голова — главное оружие чекиста, я не устану это повторять в том числе самому себе. И сейчас так сказал. И убедился в правоте этих слов.
Как всегда, решение пришло озарением. Думал, думал — и осенило. Вспышкой. Я аж замер на секунду. Торопливо глотнул чаю. И начал перепахивать догадку логическим анализом.
И все сходилось!
Мысль вот какая: здесь, в Пскове, должен инкогнито действовать сотрудник Лубянки. Независимо от областного УМГБ. Дублер. Он поставляет информацию напрямую в Москву. Очевидно, эта информация в основном совпадает с нашей, потому Москва так стремительно поддерживает наши действия.
Я встал, энергично прошелся. Мысль кипела.
Догадка-то верная. Но поди догадайся, кто он, этот человек-загадка! Как это сделать? Как? Как⁈
Вопрос стучал в голове кувалдой. Я остановился, глядя в окно.
И удары кувалды прервались.
Как? Да очень просто. Проще некуда! Он сам должен выйти на меня. Именно на меня, а не на Управление! Этот человек должен прекрасно знать, что я ключевое лицо в этом расследовании. И что операция выходит на финишную прямую. Без меня ему, судя по всему, не обойтись. А соблюдать конспирацию даже от местных чекистов строжайше требуется по инструкции.
Вдруг зазвонил телефон. Я снял трубку:
— Да!
Голос Веры:
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
Без имен, без всяких лишних слов. Разговор профи.
Вера была единственным человеком за пределами УМГБ, кому я дал свой служебный номер.
— Сегодня в семь вечера. Сможете?
Она говорила торопливо, и фоном я слышал отдаленные голоса, даже смех: видимо, говорила она с работы.
— Да.
И она тут же дала отбой.
В девятнадцать ноль-ноль у нее дома. Ясно.
Так я и сделал. С текущими делами разобрался и без пяти семь был у знакомого дома.
Что меня в Вере Шаталовой восхищало — она всегда выглядела безупречно. Никаких тапочек, халатов, лохматой головы. Всегда туфельки, платье, прическа. Теперь еще и брошка изящная, явно какая-то зарубежная. Женщина всегда на стиле.
— Прошу, — улыбнулась она, и я отметил, что настроение у нее приподнятое.
— Есть хорошие новости?
— Есть. Проходи.
Прямо победная такая интонация. Какой-то сюрприз приготовила, это точно.
Я прошел в знакомую комнату…
И увидел там знакомую молодую женщину.
Ну как — знакомую? Где-то видел. Точно! Но где⁈
То есть, конечно, видел Соколов. Все та же память, как через чуть дымчатое стекло.
Девушка смотрела на меня с веселым прищуром, как бы намекая: ну что, узнал?
Узнал. Теперь узнал.
Октябрь сорок первого. Школа диверсантов. Не все же дни и ночи напролет нам стрелять, маскироваться, изучать минно-взрывное дело и свойства ядов. Делу, конечно, время, но ведь и потехе час. Были и соревнования, и самодеятельность, и танцы — наши начальники прекрасно понимали, что молодежи нужно повеселиться. А курсанты были как ребята, так и девушки, и молодость есть молодость.
Так вот, октябрь. Концерт собственными силами. Дуэт баянистов, песни, лихая пляска под баян. Стихи. Молодой человек прочел «Во весь голос» Маяковского. Девушка — монолог Татьяны из «Евгения Онегина»…
Вот эта самая девушка сейчас и улыбалась мне.
Конечно, сильно повзрослевшая. Военные годы — считай один за два. Да еще в таком ремесле, как наше.
— Здравствуйте! — сказала она. — Немного изменились с тех пор.
— С сорок первого? — я присел к столу. — Пожалуй.
— Это и есть Ольга, — сообщила Вера. — Соседка. Артистка.
Последнее слово она произнесла с особым смыслом.
— Вижу, — сказал я.
Вера почти сияла. Привыкшая скрываться и таиться, она и сейчас старалась быть сдержанной, но радость пробивалась сквозь привычную маску.
И все это сложилось для меня в ясную картину.