Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)

— То есть? — переспросил полковник. Покровский тоже сдвинул брови в непонимании.
— То есть «убийца» по-английски, — я усмехнулся. — Я же американский агент.
— Тоже верно, — согласился Лагунов. — Осваиваешь английский?
— Так я еще в Германии неплохо научился. Американцев и англичан отличу по произношению.
Это правда. Здесь во мне сплелись века двадцатый и двадцать первый. И в академии ФСБ не успокоились, пока не дотянули наш английский до уровня «уверенный пользователь», и Соколов в Германии зря время не терял, практикой выучился сносно болтать на бытовом уровне.
  
— Очень хорошо. Ну что ж, подведем итоги! Слушаем, Соколов.
— Конечно, я нарочно крикнул про милицию. И не стал догонять тех двух. Теперь попробуем представить себя на месте Суркова…
Тут Покровский не преминул вставить свои пять копеек:
— Ты уверен, что это нападение с ведома Суркова? А если это просто их бандитская артель на четверых?
— Да вряд ли, товарищ подполковник. Во-первых, сам покойник признался…
— Покойник — это завбазой? — перебил Лагунов.
— Да. Он сказал, что все с ведома комроты. Но во-вторых, предположим, что соврал. Хотя это почти нереально. Но допустим. Что это меняет? Только в сторону упрощения. Те двое затаятся. Или постараются сбежать… Но посудите сами, в это не верится. Поэтому рассматриваем версию: те двое прибежали к Суркову, доложили, что попали в милицейскую засаду. Пока на трупах нет никаких примет, но он же понимает, что в милиции не дураки, там быстро поймут: нападавшие, скорее всего, были из военно-строительного батальона. Следовательно, он прикажет им исчезнуть, а от возможного следствия будет отбиваться малой кровью. Да, мол, недосмотрел, недоучел… Кстати говоря, он должен будет официально заявить комбату о дезертирстве этих четверых. По крайней мере, о самовольной отлучке.
— Должен! — перебил Покровский. — Должен — не значит сделает.
— Вот это и проследим, — вмешался полковник. — Будет заявлено о дезертирстве, или нет. Если нет — значит, и Проценко в деле.
— Да сто процентов, товарищ полковник! — убежденно заявил Покровский. — Чтоб этот жулик не знал? Да я уверен!
— Твоя уверенность — не доказательство, — сухо отметил Лагунов. — Вернее, наша. Потому что я с тобой согласен. Ну да ладно! Пока это второстепенно. Сейчас нам даже выгодно их не шевелить. Пусть думают, что милиция на месте топчется… Что, Соколов? — спросил он, заметив мою легкую гримасу.
— Боюсь, товарищ полковник, что у них и в милиции свои «кроты» могут быть.
— Теоретически возможно, — спокойно согласился Лагунов. — Но не надо бояться неприятностей, которых еще нет. Придут — подумаем, бояться или нет. А пока время для решений у нас есть. Прошу внимания, товарищи офицеры! Вот что я намерен вам доложить.
И чуть усмехнулся, давая понять свое к нам начальственное расположение. Мы, конечно, выразили на лицах почтительное внимание.
И полковник поведал нам, что лично пообщался в недрах Обкома и Горкома ВКП (б) с несколькими высокопоставленными партийцами, недавними подпольщиками здесь, в Пскове и окрестностях (Псковская и Великолукская области были созданы лишь после освобождения, в 1944 году, а до того территории входили в Ленинградскую область). Разговор, по словам начальника, был «самый доверительный, конфиденциальный». Говорили о Маслове как о члене подпольной организации. Отзывы, естественно, разные, но общее резюме таково: действовал дельно, толково. Хладнокровно. Был полезен. Но…
Вот это «но» партийцы ощущали, а выразить могли с трудом. По роду занятий они, конечно, обязаны были разбираться в людях. Однако, быть профессиональными психологами у них просто не было времени. Так вот: они чуяли в Маслове нечто не то. Некую отстраненность, что ли. Замкнутость.
Один из собеседников, секретарь Горкома, прямо-таки разволновался, когда начальник Управления поднял эту тему. Взяло за живое.
— Слушай, Николай Михайлович! — воскликнул он.
Они по-товарищески были на «ты».
— Слушаю, — невозмутимо ответил полковник.
— Ты точно в корень целишь… У вас что, возникли основания для подозрений?
— Пока нет.
— Проверяете?
— А непроверяемых у нас нет.
Зная секретаря, Лагунов мог позволить себе так пошутить. Но тот не улыбнулся. Зацепило крепко. Он помолчал, отсутствующим взором глядя в крышку стола — словно смотрел в не столь уж давнее прошлое.
— Ты знаешь, — наконец, ответил секретарь задумчиво, — я ведь с ним, с Масловым, больше года близко проработал. И вроде бы лучше не бывает. Исполнительный, находчивый, инициативный. Ну, образование, интеллигент, это понятно… Иной раз бывало, так смекнуть мог, так подсказать — ну любо-дорого. А вот поди ж ты: весь этот год с лишним я все время думал — свой или провокатор? Продаст или нет? Все время!
— Почему? — спокойно спросил Лагунов.
Он вообще был бесстрастен во время этой беседы. В отличие от секретаря, которого всколыхнуло не по-детски.
— Да черт его знает! — воскликнул он. — Спроси что-нибудь полегче. Одно только чувство, и ничего больше. Вот все нутро так и ноет против него! Я даже себя корил: может, это пережитки? Я ж от сохи, все предки на сто рядов — деревня. Так от интеллигента меня и корежит? Так ведь мало ли я их встречал, а такого не было… Нет, тут что-то не то. А что — не знаю. Год прошел, никаких нареканий к Маслову. Все делал отлично. Знаешь, я бы сказал, что образцовый подпольщик! Так он во все вникал, так старался. Труса не праздновал… Нет, почему ты все-таки спросил? Я же понимаю, просто так не спросишь!
Лагунов жестко усмехнулся:
— Ты же наши правила знаешь. Все правильно, зря спрашивать не стану. Объяснять тоже. Придет время, поделюсь по дружбе. А сейчас еще одно пойми…
— Рот на замок, ничего, никому, никогда.
— Ага. Мы с тобой друг друга понимаем.
— Вот где-то так и поговорили, — сказал Лагунов. — Это одна сторона дела. Теперь другая: наружное наблюдение. Зафиксирован контакт Маслова со Щетининым. На квартире у последнего. Содержание разговора неизвестно, но факт есть. Теперь по сумме сведений давайте обсудим ход действий.
Обсуждали долго. Все-таки разведка и контрразведка — очень странный сплав научного мышления, жесткости, отваги и актерского мастерства. Если по-настоящему, чтобы эффект был — только так, все вместе…
По наружному наблюдению я не великий спец, но базой владею. Поэтому заранее прошелся близ редакции газеты «Псковская правда», определил, что напротив располагается чайная, в окна которой хорошо видно здание редакции. Мы с одним из «топтунов», совсем молодым пареньком, взяв по стакану мутного плохого чая, не без боя захватили место у окна, слегка поцапавшись и даже потолкавшись с обитателями. Коллега очень неплохо сыграл приблатненного, свободно сыпал «феней» и даже пообещал одному особо ершистому пьянчуге «перо в бок», после чего тот немедля стушевался.
Чайная только называлась чайной — на самом деле тут безбрежно пили горькую. Хоть из-под полы, формально-то запрещено, но по факту… Можно, впрочем, и администрацию понять — на одних чае-бубликах, да хоть бы на яичнице с колбасой план сделать трудно. А принесет народ с собой, поддаст — здесь уж такой аппетит, что не жевано летит. Жрут сверх нормы, деньга если не рекой, то ручейком течет. Ну, разумеется, негласно наливали, уже помимо государевой казны, в свой карман.
Верховодила тут буфетчица — тетка немолодая, мощная, каких называют «бой-баба». Властно распоряжалась двумя угрюмыми мужиками-подсобниками, бывшими за грузчиков, уборщиков и охранников. Все ее приказы выполнялись мгновенно и беспрекословно, при том, что роняла она их свысока, даже с презрением, что ли, сознавая свое превосходство над ними, да и над всей местной публикой.
  
Матерным контральто она орала:
— Ч-чего? В долг? В какой тебе долг, поганцу? У тебя как у латыша — хрен, да душа! Чем рассчитаешься? Душой? Так я ж тебе не сатана. Душа твоя помойная мне даром не нужна. Хреном⁈ Сам дергай до посинения! Все, пошел! Свободен! Только за наличные!