Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)

— Ну, браток, счастливо! — водила подхватил ведро, побежал наискосок через улицу.
— И тебе того же, — откликнулся я.
Говоря, я ощущал немного легкую колючесть под носом, и некий дискомфорт, словно верхняя губа как-то мешала говорить, малость сбивая произношение. Коснулся пальцами — ага, усы, и под ними ощущается небольшой шрам. Должно быть, след войны. Но зубы все на месте, слава Богу.
  
Зеркало заднего вида на ЗИСе было всего одно, с шоферской стороны. Я обогнул машину, подошел, взглянул…
М-да. На меня смотрело незнакомое молодое лицо… Ну как молодое? Примерно лет тридцать пять. Но я еще смотрел глазами человека двадцать первого столетия, и разумом того же человека сознавал, что в данную эпоху люди выглядят куда старше. Лет пять-семь смело скидывай.
Человеку в зеркале нет тридцати. Худощавое суровое лицо. Твердый холодный взгляд серо-голубых глаз. Темные виски, темные усы. Заодно я быстро прикинул свои физические кондиции. Рост — около ста восьмидесяти. По тем временам много. Можно считать, высокий. Плечи широкие и мышечный корсет ощущается. И весь такой плотный и без лишнего веса. В районе восьмидесяти-восьмидесяти двух. Хм! Что-то не похож я на среднего демобилизованного! Что-то во мне большее.
Мысль заработала четко. ФСБ-шная закалка в помощь! Ничего случайного на этом свете нет и быть не может. Все, что с нами происходит, должно иметь цель. Со мной случилось нечто невероятное с обычной точки зрения. И что? Да только то, что эта точка опровергнута! А произошедшее говорит о том, что мое сознание очутилось в теле вчерашнего офицера РККА, только что прибывшего в город Псков… Когда? Да в самом конце Великой Отечественной или в первые годы после ее окончания.
Память услужливо подсунула мне все мои предчувствия. Сбылись ведь! И даже фуры с псковскими номерами были в масть! Все вело меня к этому. Зачем? Точно не знаю, но знаю, что случайности здесь нет и быть не может. Меня, вооруженного знаниями прошедших после войны восьмидесяти лет, вернуло обратно явно с какой-то миссией. И мне предстоит ее выполнить. А как же иначе? Это как приказ, только полученный не от начальства, а от судьбы.
Хотя, если разобраться — ведь судьба и есть наше высшее начальство. Разве нет⁈
Размышляя таким образом, я шагал уже по оживленной улице, разбитой и нищенской, но по-настоящему живой, гомонящей голосами, гудками и рокотом редких авто, овеваемой запахами талых снегов и едва оттаявшей земли. Люди, одетые большей частью как, попало, во что Бог послал, вовсе не выглядели удрученными, погасшими. Напротив, голоса звучали звонко, весело, слышался смех, а проходя мимо одного из домов, я услыхал из открытой форточки патефонное пение:
Утомленное солнце нежно с морем прощалось…
Довоенное танго польского композитора Ежи Петербургского — он же и автор не менее известного вальса «Синий платочек».
Жизнь брала свое, хотя следы войны ощущались во всем — и в разрухе, и в том, что женщин намного больше, чем мужчин, даже если считать мужчинами подростков и стариков. И что многие мужчины в военной форме, а те, кто вроде меня, формально стал гражданским, одеты в армейские обноски… Ну, мою-то щеголеватую экипировку обносками не назовешь — понятно, офицерское обмундирование, да еще новенькое, солдатскому не чета.
И разумеется, не укрылись от меня игривые и даже откровенные взгляды молодых, да и не очень молодых женщин. Что ж удивительного! Обычный-то рядовой мужик в эту эпоху дефицит, а уж такой здоровый, бравый как я — диковинка, редкость, если не сказать — сокровище.
Между прочим, эта очевидная броскость ускорила мысли в направлении ознакомиться с документами и содержимым вещмешка. Не ровен час, милиции или военному патрулю взбредет на ум проверить мою личность. А я… Кто я⁈
Вопрос, который мог бы показаться смешным, но мне было не до смеха. Надо бы свернуть в какой-нибудь двор…
Ага! В грязноватой витрине одного из магазинов кто-то додумался выставить механический календарь, такую металлическую машинку, переворачиваешь ее в полночь или утром, и число меняется. А ниже тоже сменные таблички месяцев и лет.
9 апреля 1946 — прочел я.
Ну, так оно и есть. Солнце радостное, задорное, но еще прохладное. Мне в шинели было не жарко.
Рядом с витриной были ворота, ведущие во двор, туда я и шагнул. Осмотрелся: никого. Выбрал местечко поукромнее и приступил к самодосмотру.
Первым делом — документы. Я полез по карманам и в планшет.
Удостоверение личности, партбилет, орденские книжки, купоны к ним, продовольственный аттестат. Просмотрел все тщательно. В удостоверение оказалось вложено свернутое вчетверо командировочное предписание. Майор Владимир Павлович Соколов, 1917 года рождения. Ровесник Октября… Ладно. Сотрудник контрразведки в Советской оккупационной зоне Германии. Уволен из Вооруженных с переводом в Управление милиции Псковской области. В распоряжение руководства. То есть, как меня использовать, решить должно оно, руководство. Но вряд ли поставят участковым или регулировщиком дорожного движения. Что гвозди не забивают хронометром — это, разумеется, милицейское начальство должно знать. Ну да, поживем — увидим.
Затем я наскоро прошелся по «сидору». Смена белья, гимнастерка второго срока с тремя нашивками за ранения, продукты — американская тушенка, черный хлеб, пачка пшенного концентрата. Фляжка со спиртом. Мыло. Распашная бритва «Золинген» в футляре. Отдельно, в холщовом мешочке, тщательно завернутые в чистую ветошь награды. Ордена: Красного Знамени, Красной Звезды, Отечественной войны I и II степени. Медали: «За оборону Москвы», «За оборону Сталинграда» «За боевые заслуги», «За победу над Германией», «За освобождение Варшавы», «За взятие Берлина». Польский орден Крест Храбрых. Солидный набор! Пожалуй, сильно повыше среднего, даже для такого чина, как майор.
Это, впрочем, объяснимо. Особисту расти в чинах куда сложнее, чем обычному армейскому офицеру. Да, конечно, половина, если не больше, строевых лейтенантов-капитанов безвозвратно выбывает на поле боя, но у тех, кто уцелел, потом возможности для подъема вполне себе. А в рамках СМЕРШ расти, по сути, некуда. Подполковничьи и выше должности в управлениях армий и фронтов, как правило, заняты опытными бывшими чекистами, тех не больно-то подвинешь. Что касается медалей-орденов, то и здесь начальство слишком щедрым не было, но за реальные заслуги в области спецопераций награждало четко.
Помимо основных документов я обнаружил диплом Смоленского техникума физической культуры, выданный летом 1940 года и приложение к нему, из которого явствовало: Соколов окончил данный техникум по особой специализации «инструктор боевой подготовки».
В этот миг голова заболела, словно ее зажали в тиски. Перед глазами полыхнуло. Оказалось, что это «подключилась» вторая память — того человека, в тело которого я попал, настоящего Соколова. К сожалению, просветление длилось недолго, но за буквально несколько минут перед глазами пролетело очень многое.
Перед поступлением в техникум, я отслужил срочную службу в погранвойсках НКВД. Ушел в запас в звании младшего комвзвода. После получения среднего специального образования, устроился на работу в клуб ОСОАВИАХИМа в Подмосковье, инструктором по самбо и стрелковой подготовке, готовил допризывников к службе в Красной Армии. За время работы десять раз прыгнул с парашютом.
В августе 41 добровольцем пришел в военкомат, а в сентябре уже оказался в Специальной школе по подготовке диверсантов-разведчиков при Управлении НКВД Московской области (88-й истребительный батальон, войсковая часть № 88).
  
Школа была организована на базе бывшего дома отдыха УНКВД в селе Северском, в девяти километрах к северу от Коломны. Всего нас там обучалось примерно 200 человек.
Из нас готовили спецов, в совершенстве владеющих средствами подрывного искусства, холодным и автоматическим оружием. Учили жестко, от зари до темна, вбивая в память массу специфических знаний, необходимых партизанам и диверсантам.