Ликвидация 1946. Дилогия (СИ)
— Как вас зовут?
— Мария.
— А по отчеству?
— Андреевна. А по фамилии — Лаврентьева.
— Очень приятно. А я — Владимир Павлович. Соколов. Вот теперь будем знакомы!
Однако, выяснить что-то новое не удалось. Мария была занята с покупателями, когда вбежала насмерть перепуганная девушка из сберкассы с просьбой о помощи, а до того ничего не видела, не слышала.
— На машину не обратили внимания? «Виллис» американский, военная легковая машина. Она там долго должна была стоять.
Нет, Мария и на авто внимания не обратила. Что совершенно естественно.
Я еще раз обернулся. Но вид на сберкассу через большое витринное стекло отсюда просто идеальный.
— А еще кроме вас, кто здесь есть?
— Заведующий наш, Валентин Никитич Лапшин. Позвать?
— Обязательно.
Валентин Никитич явился — средних лет, среднего роста мужчина интеллигентного вида. Почему-то в пальто и шляпе.
— Здравствуйте! Извините, меня срочно в Аптечное управление вызвали… Вы по поводу этих событий?
— Разумеется. Что можете сказать?
Но Валентин Никитич ничего сказать не смог. К сожалению — так и выразился, и руками развел.
— Я ведь практически все время у себя в кабинете. Нет, бываю и здесь, в торговом зале, бесспорно. Но в данном случае — увы. Ничем помочь не могу.
И вновь извинительно развел руками.
Мне осталось распрощаться, что я и сделал. Пошел в управление, на ходу размышляя. Об этом налете на сберкассу тоже. Но главным сейчас было другое.
Я вспоминал беседу с Егоровым в тюремном госпитале. Прокручивал заново ее эпизоды.
Обработать парня мне удалось качественно, и тому, что он говорил, я доверял.
Рассуждения подследственного были наивны, характерны для малограмотного человека, но кое-что интересное в них было.
Однажды ночью они, члены банды — не все, а несколько человек — квартировали в одном доме на окраине. И вот он, Дмитрий, случайно проснулся среди ночи и услыхал разговор главаря с кем-то незнакомым в соседней комнате.
— Говорили не по-русски! Понимаешь?
— Это-то понимаю. Но как именно? По-немецки, по-английски?
— Да я ж откуда знаю? Но по-немецки точно не похоже. И по-польски тоже не так. Уж немцев и поляков я на войне-то наслушался, даже малость сказать могу. Хенде хох! Шнеллер! Не вем. Не розумем. Не можно!
— Не можно отвлекаться, — усмехнулся я. — Говори по существу.
— Ага. Ну, они не то что совсем по-иностранному, а как-то шутя, что ли. То есть говорят по-русски, а потом: раз, и не по-нашему. И смеются.
— Смеются?
— Ага.
— Ладно. Ну, а по-русски о чем разговор шел?
— Да как-то так… Толком и не скажешь. Так, чего-то… А! Наша готовность процентов восемьдесят. Вот! Это было. Это Барон сказал.
— То есть, ваш главный?
— Ага.
— А тот что?
— Не расслышал. Скоро будет, сказал. Да. Вот это я услыхал, а остальное нет. Потом опять не по-нашему заговорили. Потом слышу, ржут… Потом опять… А! Вот одно слово: Инвитро. Это я точно помню. Только не знаю, конечно. Это тот сказал…
— Гость?
— Ну да.
— А вся фраза?
Митя наморщил лоб, задумался.
— Сейчас, сейчас… — забормотал он. — Как же это… А! Сказал так: это у нас еще пока инвитро. И обратно заржали. Ну как заржали? Нет. Засмеялись, негромко так. Ну, я и подумал: ага, по-иностранному болтают… Ну, думаю, шпионы. Думаю, влип ты, Митяй. Надо как-то отсюда выползать!
— Тоже верно. А что ж не выполз?
— Да не успел малость, — Митя шмыгнул носом.
— Ладно, проехали. Когда был этот ночной разговор?
— Когда? А недели две назад. Точнее не скажу.
Логика неотесанного человека часто бывает несуразна. В данном случае тоже.
Те двое болтали по-латыни. Возможно, у них за плечами классическая гимназия. Возможно, неоконченная. И им просто хотелось вспомнить былое. То, что у них когда-то было, и что не вернется никогда. И они просто трепались. А Митяй сделал нелепый вывод. И попал в цель! По крайней мере, ход мысли внезапно оказался удачным. Фортуна улыбнулась нам.
Но можно взглянуть иначе. Латынь хорошо цеплялась также за слова Наймушина о том интеллигенте со взглядом палача. Который то ли врач, то ли художник. И латынь здесь в самую масть. Инвитро, точнее ин витро, in vitro — это значит типа «в склянке», в пробирке, в пузырьке — чем не медицинская тема⁈ Неведомый гость хотел сказать: у нас это еще в зачаточном состоянии. И выбрал для того латынь. Вот так все ловко клеится одно к одному!
И теперь налет на сберкассу. Он привязан к этой линии?
Я поразмышлял. Вроде бы пока никак.
Почему-то в голове закрутилась кличка «Филя». Что это может быть? Имя, фамилия? Вполне возможно. А может, и нет. Не зацепка. Хотя…
Ну, еще подумаем.
Так я дошел до Управления. И только ступил на крыльцо, как меня озарило.
Ну словно молния сверкнула в мозгу!
На мгновение захватило дух. Да неужто⁈
Но вроде так сходится…
Из двери на крыльцо выбежал Покровский, сильно взбудораженный.
— А! — вскричал он. — Самое то… На ловца и зверь бежит! Давай со мной. Вон машина. Поехали!
— Куда, товарищ подполковник?
— В изолятор.
И подавшись вперед, сказал шепотом:
— Рашпиль в камере удавился.
Глава 7
— Ничего себе новость, — вырвалось у меня. — Чем дальше в лес, тем партизаны толще!
— Примерно так, — буркнул он. — Ну, поехали!
Я пустых вопросов задавать не стал, поняв, что подполковника интересует мое мнение как хорошего спеца. Не буду зря скромничать. И запас времени у меня еще есть.
Мы уселись в дряхлую «эмку» и покатили в тюрьму.
Там Покровский первым делом наорал на персонал, вставший по стойке «смирно» и с унылым молчанием сознававший свою вину.
— Где вы были? Куда смотрели? Вы что, безглазые, безрукие? Безголовые⁈ Мудаки!
И так далее.
— Виноваты, товарищ подполковник, — вздохнул старший дежурного наряда. — Недосмотрели… Сами не поняли, как так вышло.
— Это вы не поняли, а я понял. Либо дрыхли, либо в карты играли. В дурака! На большее-то ума не хватит!
Надзиратели убито молчали. Мне показалось, что Покровский был недалек от истины.
— Ладно, — наконец сказал он. — Разберемся еще с этим. Какая камера?
— Вот, — старший наряда суетливо загремел ключами. — Всех, кто там был, в одну камеру отправили, номер восемь. Оттуда подследственных рассадили. Восьмая камера под строгим контролем…
— Спохватились, — буркнул Покровский. — Раньше надо было строгий контроль вводить.
— Виноваты, товарищ подполковник.
— Разберемся, — повторил начальник. — Идем, откроешь. Всем приступить к своим обязанностям! Смотреть в оба! Соколов, со мной.
И мы прошли к месту смерти подследственного. Надзиратель открыл камеру.
Наймушин полулежал на полу в дико неудобной позе. Удавка — обрывок простыни — была закреплена за торцевую перекладину нар. Шея сильно вытянута, голова неестественно вывернута.
Несколько секунд мы с Покровским смотрели на эту отвратную картину. Надзиратель топтался за нами, стараясь не дышать.
— Ну, — невольно понизив голос, произнес Покровский, — что скажешь?
— Я? — пугливо пробормотал надзиратель.
— Тебя не спрашивают, — отрезал подполковник.
— Что сказать, — я внимательно осмотрел тело и веревку, — заключение должен вынести врач, конечно. Но мое мнение — это убийство. Так не повесишься. При всем желании.
Подполковник помолчал. Полуобернулся к надзирателю:
— Где врач?
— Тут! Ждет. Вы же распорядились, чтобы до вас никто сюда не входил.
— Зови врача, — распорядился Покровский.
Блюститель вышел, а я быстро и вполголоса сказал:
— Товарищ подполковник, надо трясти сидельцев в камере. И в первую очередь тех, кто поступил в ближайшие дни. Вчера-позавчера. Уверен, это их рук дело. И скорей всего, здесь замешан кто-то из персонала. Сработали топорно. По горячим следам надо действовать.