Пепел Павильона Сливы (СИ)

— Эй! Чиё! Тофу еще будешь?
  
Глава 3
 
Глава 3
Приподнимаю тяжелый валок и с силой опускаю его вниз. Удар. Затем переворачиваю сложенную ткань на другой бок и снова бью по ней деревянной лопаткой, которая называется тут сэнтаку-ита — на западе такое называли бы валком для стирки. Деревянная лопатка с нанесёнными на её поверхность рубчатыми волнами как на стиральной доске. Добавьте сюда мыльный корень и щёлочь из древесной золы, большой плоский камень, на котором раскладывается ткань, и средневековая стиральная машинка готова. Ах да, конечно же без своего основного компонента ничто не заработает. Основной компонент — это я. Или любая иная прачка, которая сперва вымачивает ткань в щёлоке, обрабатывает мыльным раствором, а уже потом раскладывает на камне и бьёт валком, время от времени переворачивая на другую сторону.
  
Рядом со мной, через два камня, работает девушка постарше — её зовут, кажется, Михо, и у неё руки до локтей красные, как варёные раки. Она бьёт валком в одном ритме со мной, и от этого по всей прачечной идёт двойное эхо — тук-тук, тук-тук, как сердцебиение какого-то большого деревянного зверя. У дальней стены, у котлов с кипятком, две женщины в подоткнутых юбках перекладывают мокрое бельё длинными шестами. Одна ругается вполголоса — кажется, обожгла руку паром. Вторая смеётся, негромко, чтобы не услышала Госпожа Тишина.
В моей голове такая картина всегда вызывала умиление, ведь там молоденькие прачки с голыми руками и крепкими ногами проделывали всё это на берегу реки, в тенистой заводи, на мостках, а вокруг возвышался лес, цвели цветы и росли травы, из рощи выходили робкие олени, доверчиво приближаясь к людям, а где-то в листве щебетали птицы. Такая вот деревенская пастораль. Полотно для веера дорогой леди, не иначе.
В реальности же весь процесс происходит внутри прачечной, большого каменного здания с множеством окон под самой крышей. Окна пропускают дневной свет, но внутри помещения постоянно клубится пар от котлов с кипящей водой и мокрой ткани. Постоянная влажность, теснота и скученность, запах мокрого белья, рисового отвара и горячий пар, поднимающийся вверх, отсутствие какой-либо техники безопасности, и это я уже не говорю об учёте рабочего времени. Волосы под шапочкой давно намокли, прилипли ко лбу, кофта на спине промокла насквозь и липнет неприятно — а ведь работаем мы тут с самого рассвета и до обеда ещё далеко.
— … а я тебе говорю, она его в рукаве пронесла, — донеслось из-за соседнего ряда камней. Голос молодой, торопливый. — Сама видела, как она с фрейлинской половины возвращалась.
— Тише ты, дура, — шикнули в ответ. — Услышит кто…
Я не повернула головы. Только удар валка стал чуть тише — чтобы лучше слышать. Бесполезно — собеседницы тоже сообразили, что слышно слишком хорошо, и замолчали. Запомним. Соседний ряд, две прачки, разговор про «фрейлинскую половину» и «в рукаве пронесла». Это может быть про что угодно, от украденного гребня до отравленных благовоний. А может — и про принцессу Акико. Слухи в Нижнем дворе ходят, как сквозняки: не поймать, не остановить, но если стоять у нужной щели — что-нибудь да долетит.
Нет, конечно же есть и такие прачки, что стирают кимоно знатных господ и леди, они называют это «араи хари» — это когда кимоно распускают по швам, а получившиеся отрезки ткани прикрепляют к шестам и опускают в реку, чтобы течение деликатно вымывало из ткани всю грязь. Вот это я понимаю, работа: сидеть на берегу реки и созерцать, как природа за тебя делает твоё дело. Впрочем, у прачек «араи хари» тоже жизнь не сахар — там ответственность, не дай боже течением кусок шёлка унесёт, этот шёлк стоит больше, чем сама прачка. Или там во время глажки уголёк из жаровни-хибати выскочит и дырку прожжёт… тоже трагедия, виновную в лучшем случае сошлют сюда, к нам, бить валком, а в худшем — в долговое рабство к торговцу шёлком на пять лет. По крайней мере, так шептались за ужином две позавчерашние новенькие, которых я слушала, пока остальные шарахались от меня, как от чумной.
Я же на сегодняшний день нахожусь на самом донышке пищевой цепочки прачечной, неквалифицированная работница, которая «подай быстро, принеси, иди отсюда не мешай» только и может. Зато и ответственности считай никакой. Сказали валком бить — бью. Думаю о том, что такое упражнение здорово развивает мышцы предплечья и спины и если стараться кисть доворачивать в конце, то это тренирует удар мечом — в случае если у меня в руках когда-нибудь будет меч. Или тесак. Или кухонный нож. Да хоть палка. Для укрепления связок предплечий мастера филиппинского арнис давали новичкам тяжёлые палки — вот как раз как валок. Откуда я знаю про филиппинский арнис — отдельный вопрос, на который у меня пока нет ответа. Просто знаю, как знаю, что небо голубое, а соль солёная.
Михо рядом со мной перевернула ткань и сбилась с ритма. Тук. Тук-тук. Тук. Двойное эхо распалось. Я невольно подстроилась под её новый ритм — и снова всё пошло в такт. Странно. Тело Аяко не должно было такого уметь. Аяко — дочь архивариуса, она и валок-то впервые в жизни в руки взяла две недели назад. Это не её навык подстраиваться. Это — мой.
Так что можно это рассматривать как тренировку… на тот случай если я все же решу покинуть гостеприимный дворец и у меня это получится. Я не уверена, что этот новый мир — однозначно средневековая Япония. Есть факты как «за», так и «против», не все сходится в моих файлах, однако пока будем исходить из этого предположения. Я не видела тут драконов и капп, хотя деревенские страшилки про злые духи и привидений присутствуют в изобилии, но так и должно быть. В эпоху, когда после заката солнца что-либо разглядеть вокруг без факела было решительно невозможно — неизбежно появляются суеверия…
— Эй ты! А ну шевелись, чего встала! — бамбуковая палка ожгла мне икру на левой ноге, и я невольно зашипела от боли, поворачиваясь. Госпожа Тишина, ну конечно же. Я встретилась с ней взглядом и… не отвела его в сторону. Это конечно же была ошибка, новенькая прачка, молодая, без статуса, — обязана всегда стоять перед старшими опустив голову. Никогда нельзя смотреть в глаза! Это грубость, невежество и даже вызов.
Но боль в ноге, вспыхнувшая молнией и пробежавшая по позвоночнику вверх — включает внутри что-то древнее, что-то являющееся самой моей сутью и я — не отвожу взгляда. Я смотрю прямо в глаза Госпоже Тишине и вижу, как она — вздрагивает и отводит свой взгляд, что-то бормоча про себя. Это мне аукнется, думаю я, обязательно аукнется, Госпожа Тишина злопамятна и у нее есть власть в бараках, она старшая над всеми прачками, ей устроишь новенькой небо с овчинку — как за водой сходить.
Однако странное упрямство не дает мне отвести взгляда и смиренно склониться перед старшей. Через некоторое время я все же преодолеваю сама себя и — кланяюсь, опуская глаза долу.
— Прошу простить эту недостойную, досточтимая Сидзука-но Цубонэ, — бормочу я вниз. — Нет мне прощения.
— … а, да. — слабым голосом отвечает мне Госпожа Тишина и поспешно удаляется. Я смотрю ей вслед, ее уход больше похож на бегство, Госпожа Тишина любит устраивать провинившимся выволочки, наслаждаясь своей властью. Неужели и она опасается проклятия онрё? Видимо в положении обреченной есть и свои плюсы… наверняка она поостережётся впредь меня палкой бить. А в таком случае…
  
Я оглянулась по сторонам. Мое положение как будто стало немного лучше. Я все еще не могу выйти из прачечной, но если наш строгий надсмотрщик Госпожа Тишина не будет стоять над душой, то может быть мне и удастся что-то вызнать. Я демонстративно отложила валок в сторону и выпрямилась, ожидая строго окрика. Постояла так, уперев руки в бока и разглядывая своих, склонившихся над стиркой товарок.