Пепел Павильона Сливы (СИ)
— Иди, иди. Не задерживай.
Я села на дальнем краю длинного стола — там, где никого не было, потому что вокруг меня всё ещё образовывался круг в три шага. Поставила плошку. Посмотрела на гору риса, задумалась.
Ага. Понятно. Покойнице — последнее угощение. На дорогу. Это очень по-нашему. То есть — по-местному. Здесь верят, что обиженный мёртвый возвращается. Что душа, не получившая своего, превращается в онрё: — гневного духа, и идёт мстить. Все, кто скупится с приговорённой, рискуют потом всю жизнь оглядываться: не стоит ли за плечом Аяко-но Кодама, тощая и бледная, с чёрными волосами до пят и с упрёком в пустых глазницах. Лучше пусть Аяко-но Кодама уйдёт сытая. Лучше пусть Аяко-но Кодама уйдёт довольная. Лучше — с тофу в животе, чем с обидой в сердце. Что же касается всех других служанок, которых удавили шелковым шнуром в тихой комнате — так их как приговорили, так и удавили. Времени на позлиться у них не было, а у меня — три дня. Шикарно. Тут можно и списочек составить, вот и засуетились работницы кухонного цеха, чтобы Аяко-но Кодама не запомнила их как нехороших людей, объедающих бедную девочку.
Я взяла палочки.
И впервые за две недели поела по-настоящему. Рис был тёплый и липкий, разваренный до того, как надо. Редька хрустела. Мисо отдавало рыбьим бульоном — слабым, на третьей варке, но всё-таки бульоном, не пустой водой. Тофу я раскусывала медленно, отдельно, как лакомство. Ела не торопясь. Чужое тело внутри радовалось каждому глотку, как радуется ребёнок, которому впервые за месяц дали сладкого. Я не мешала ему радоваться.
Слева от меня, через шаг пустоты, сидела Чиё.
Она ковыряла палочками свою плошку — в три раза более тощую, чем моя. Поглядывала на мой рис. Отводила глаза. Снова поглядывала. Я подождала, пока Госпожа Тишина отвернётся в дальний конец навеса — она там кого-то отчитывала, кажется, за плохо повязанную шапочку, — и быстро переложила половину моего тофу в её плошку. Палочками. Аккуратно. Будто это и не я.
Чиё ахнула. Тихо.
— Аяко-нээ-сан, не надо! Это же твоё! Тебе же…
— Мне куда столько, — пожала плечами я. — Я ж тощая, совсем как Чиё. Не лезет.
Она посмотрела на меня. Потом на тофу. И вдруг — заплакала. Беззвучно, как умеют плакать только дети, которых уже отучили шуметь. Слёзы покатились по щекам, а лицо осталось неподвижным.
— Эй, ты чего, — растерялась я. — Тофу же. Это хорошо. Это есть надо, а не плакать в него.
Она кивнула, утёрлась рукавом. И начала есть — быстро, жадно, как будто я могла передумать и забрать обратно. Все-таки здорово тут недоедают в Нижнем Дворе. И это еще ничего, слышала я историю как одну наложницу в Верхнем — голодом уморили. Вот просто перестали к ней служанки с едой заходить и все. А выйти из своих покоев она не могла, потому что запрет на свободное перемещение у наложниц Императора, во избежание сглаза и прочего. Так и умерла бедняга от голода посреди шелка, слоновьей кости, серебра и красного дерева. И конечно же не просто так к ней перестали служанки заходить, а потому что Императрица приказала. Не впрямую, конечно, нет у нее власти наложниц казнить, но… как я поняла — способы обойти это у нее имеются.
Я снова взяла свою плошку. Никто не скажет будто я тиран и сумасброд, за то что к чаю я люблю хороший бутерброд, а?
И тут, с другой стороны, кто-то осторожно подсел. На расстоянии трех шагов, на самой границе моего «круга зачумлённости». Девушка постарше Чиё, лет восемнадцати, с круглым лицом и тонкими бровями, выщипанными в ниточку — значит, успела побыть в Среднем дворе, там это модно. Видимо, провинилась и спустили вниз. У неё был вид человека, который очень долго собирался с духом и наконец собрался.
Она положила перед собой плошку. Я свою тоже. Мы делали вид, что просто едим рядом.
— Ая… ко-сан, — сказала она, не глядя на меня. — Можно вас попросить.
Я молчала. Жевала редьку.
— Если… — она запнулась. Кашлянула. Голос упал до шёпота. — Если вы… когда… в общем, если встретите там мою мать. Её звали Тама. Тама из деревни Сирокава, провинция Этидзэн. Она умерла два года назад зимой. От кашля.
Я перестала жевать.
— Передайте ей, пожалуйста, что Сачи помнит. И что я не вышла замуж за того, кого она хотела. И что я… что я прошу прощения. Что не пришла на сороковой день. Меня не отпустили из дворца. Я не смогла.
Она положила рядом со мной что-то маленькое, завёрнутое в кусочек ткани. Я скосила глаза. Это был сухой стебелёк какой-то травы — кажется, полыни. Из дома, наверное. Из той самой деревни Сирокава.
— Передай ей это, пожалуйста, — сказала Сачи тихим голосом. — Она поймёт.
Я смотрела на стебелёк.
Так. Хорошо. Я уже мёртвая. Я уже почтальон между мирами. Сегодня — Сачи, завтра — ещё кто-нибудь, послезавтра ко мне очередь выстроится с прошениями на тот свет, как в волостной управе. «Здравствуйте, я Аяко-но Кодама, специалист по доставке корреспонденции на территорию Ёми-но куни, тарифы умеренные, оплата рисом, отзывы можно посмотреть у предыдущих покойниц…». Конечно же. Был такой ушлый парень, Сайнт Сельмер, который отсидел двадцать девять лет за мошенничество и был отпущен домой умирать от рака. В газетах он разместил одно объявление «Я умираю и могу за 5 долларов передать письмо вашему усопшему родственнику, а за 15 долларов — посылку». И что вы думаете? С ним вместе хоронили тринадцать гробов с письмами и посылками, а он лично заработал два с половиной миллиона. Которые и оставил своей дочери. Обаятельный мошенник… правда думаю, что часть вечности ему пришлось потратить, служа почтальоном на том свете…
Я поймала себя на том, что снова улыбаюсь. Усилием воли убрала улыбку, это невежливо. Сачи и так трудно. Не надо ей видеть, как покойница лыбится над её просьбой, тем более что ничего смешного в этом нет. Или есть?
— Я передам, — сказала я, кивнув головой. — Тама из деревни Сирокава. Помнит. Не вышла за того, кого хотела. Прощения за сороковой день. Я запомнила.
Сачи коротко выдохнула — будто долго не дышала.
— Спасибо, — прошептала она и положила на стол небольшую монетку из потемневшего серебра. — Вот. За доставку.
— Не надо, — сказала я. — Может меня еще и не удавят.
Она замотала головой, мол, нет, бери, и быстро отодвинулась в сторону, склонившись над своей плошкой — рядом прошла Госпожа Тишина, бдительно наблюдая за порядком во время трапезы. Сидящие за столами — поспешно сделали вид что заняты исключительно своими плошками.
Я посмотрела на стебелёк полыни, сунула его за пазуху, под верхнее косодэ.
И тут же — с другой стороны — подсела следующая. Худенькая, востроносая, с красными пальцами от щёлока (значит, из прачечной, моя коллега). Положила плошку. Молчала. Собиралась с духом.
Я доела рис.
— Говори, — сказала я, стараясь не улыбаться от иронии ситуации. — Кому что передать? Посылка или письмо? Привет родне?
Она вскинула на меня глаза — испуганные и круглые.
— Отцу, — выдохнула она. — Его звали Городзаэмон. Кузнец. Сгорел в кузнице четыре года назад. Передайте, что я жива. Что я во дворце. Что у меня всё хорошо. Что ему не надо… не надо за меня переживать. Пусть спокойно идёт по пути.
Она тоже положила рядом со мной что-то. Маленький, плоский, потемневший от времени гвоздик. Кованый. Отцовской работы, наверное. Гвозди ковать — тут тоже работа и работа тонкая и тяжелая одновременно. Пока я думала — девушка встала, поклонилась и поспешно удалилась в сторону, оставив на столе еще одну монетку. Один коку риса тут стоил где-то сорок серебряных монеток, на одну монетку человек мог жить и питаться примерно неделю. И питаться хорошо.
Я посмотрела на две серебряные монетки, что лежали на столе передо мной. Служанкам в Нижнем Дворе никто не платил за труд и если у них появлялись деньги — это были их собственные деньги, зачастую от родственников или знакомых. Ну или подарки от тех, кому повезло больше, от обитательниц Среднего или даже Высшего Дворов.
У Аяко например — совсем не было при себе денег. До этого момента. Что же… жизнь, кажется, стала налаживаться. Жаль, что она такая короткая вышла. Надо бы всех запомнить, а то вон, уже очередь собирается… такими темпами скоро одна покойница самой богатой служкой Нижнего Двора станет. Как там говорят? В гробу карманов нет, хоть поесть нормально…