Российский колокол № 4 (53) 2025

«Э-эх… выживет ли парень? – тревожился старшина. – Не отвернулась ли от него его неизменная в таких переделках спутница – удача?» Хотя, похоже, сам Волга и не понимал, что ему постоянно везло. Всё же жаль, что он сегодня пошёл на это дело без Ивана. Он подполз к небольшой полуразвалившейся обгорелой кирпичной коробке и осторожно выглянул. Площадка перед ним освещалась тусклым светом. Пулемётный расчёт он увидел сразу. Странное дело… Рядом с пулемётом никого не было. С одной стороны на ящиках темнела фигура лежащего человека. Чуть поодаль, с другой стороны от пулемёта, сидел немец без каски, что-то негромко выкрикивал и размахивал руками.
  
«Спятил он, что ли?..» – оторопел Николай. От немца шёл пар. Николай почувствовал, что нельзя терять ни секунды. Он выхватил из-за спины сапёрную лопатку и, не скрываясь, побежал на немца. Уже подбегая и занося для удара лопатку, Николай успел разглядеть, что спятивший немец улыбается и что-то бормочет. Николай вложил всю свою недюжинную силу в удар. В воздухе противно хрустнуло. Перескочив через ничком, без единого звука свалившегося немца, Николай хотел коротким ударом рубануть лопаткой по шее спящего второго номера. Но тот уже проснулся, сел на ящиках и с ужасом, часто моргая, смотрел на Николая. Николай оглядел эту жалкую фигуру. «Заморыш какой-то…» – подумал он. Молодой немец начал что-то жалобно бормотать и всхлипывать. По щекам его потекли слёзы, он принялся размазывать их по лицу своими обмотанными в какие-то тряпки руками.
Что-то стронулось в душе у Николая. Он осознал, что не сможет убить этого перепуганного мальчишку, хоть и одетого в фашистскую форму. Не вполне понимая, что он делает, Николай в бессильной злобе просто сильно толкнул немца в грудь. Тот, кувыркнувшись, далеко отлетел с ящиков и замер на снегу, чуть вздрагивая и одновременно боясь пошевелиться. Глядя на дрожащего на снегу немца, Николай отстранённо подумал, что пора ему возвращаться. Надо сообщить о гибели командира и Савчука. Только сейчас он вспомнил, что ранен в плечо. Но тем не менее он всё-таки, пригибаясь, пробежал ещё вперёд. Поодаль, в слабых отблесках сталинградской ночи, из темноты выступали очертания разбитого и выгоревшего двухэтажного дома. В темнеющем проломе стены полузаваленного подвального этажа этого дома он заметил какое-то едва уловимое движение.
«Часовой!» – мелькнуло у него. Не раздумывая, Николай выхватил ТТ и всадил две пули в тёмную фигуру. Немец, вскрикнув, повалился набок. Из подвала за дверью послышались голоса и неясные звуки. Николай выхватил гранату с крючками, зажал в правой руке. В левой он держал ТТ. Перешагнув через убитого им часового, Николай направился к чернеющим развалинам дома. Он решил забросать этот подвал всеми имеющимися у него гранатами и уходить.
Вдруг одновременно с застучавшей сзади него автоматной очередью его толкнуло в спину так, что он чуть не упал, сделав несколько шагов вперёд. Тут же сильно стегануло по левой руке и ударило в ногу. Николай резко обернулся. Он хотел выстрелить в стрелявшего по нему, но левая рука перестала слушаться и повисла. Он выронил пистолет. В тусклом свете он разглядел, что чуть поодаль стоит тот самый заморыш, которого он только что пожалел. Немчик что-то нервно выкрикивал и целился в него из автомата.
– Ах ты, гадёныш! Сучонок! А ну пошёл отсюда! Тварь! – проревел на него старшина и сам удивился силе своего голоса.
В голове пронеслось: «Сейчас он полоснёт по мне в упор – и всё, крышка…» Но немец неожиданно выронил автомат и, завопив, как подстреленный, умчался в темноту. Голова кружилась. Чувствуя, что силы оставляют его, Николай развернулся, подошёл к ведущей в подвал короткой – в четыре ступени – лестнице. Спустился и, сжимая слабеющей рукой гранату, толкнул от себя изодранную, криво сколоченную деревянную дверь. Пошатываясь, он прошёл через узкий длинный коридор и зашёл внутрь тускло освещённого изнутри продолговатого, уходящего куда-то вглубь под дом помещения. Обдало протопленным теплом. Непонятно было, где источники этого слабого света и тепла. Но об этом и некогда было думать. Он увидел два ряда тянущихся в темноту не то кроватей, не то топчанов, с которых вскакивали немцы.
Николай привык, что в такие минуты, минуты крайней опасности, у него убыстрялась реакция. Тело начинало само думать за него и действовать. Но сейчас в этом теле крепко засели вражеские пули, и оно могло его подвести. Он заметил, как неестественно медленно и неторопливо в его сторону разворачиваются несколько автоматных стволов. Николай успел подумать: «Ну, можно мне и закрыть свой особый счёт к фашисту. А несколько поганых их жизней я заберу с собой», – прежде чем с силой швырнуть о кирпичный пол прямо перед собой связку гранат. Сквозь оглушительный грохот, яркую вспышку и входящую в него ударную волну он ещё смог увидеть вставших перед глазами своих девочек и не то прошептать, не то подумать: «Иду к вам, родные мои…»
17
Снег шёл не переставая второй день. Казалось, тяжёлое, нависшее над Сталинградом небо распороло разрывами снарядов, словно пуховую перину. И белый пух всё продолжал медленно вываливаться из прорехи на город.
Состояние Ивана стремительно ухудшалось. Ольга положила ладонь ему на лоб. От его бледного лица, заострившегося из-за ввалившихся небритых щёк, веяло жаром. В течение суток Иван только несколько раз приходил в себя. Просил пить. Тихо заговаривал с ней. В остальное время он проваливался в беспокойное забытьё, во время которого, если не спал, что-то тихо, но горячо шептал. Оля пыталась что-либо разобрать, но говорил он невнятно и бессвязно.
Она сама очень ослабела за эти дни. Хотя, казалось, не было активных боёв и немецких атак: противник тоже, похоже, выдохся. А может, перегруппировывался и копил силы для новых ударов. Ольга чувствовала, что простудилась, что было неудивительно в такую погоду. Хотя одеты они с Зиной были очень хорошо: у обеих были ватные брюки, по тёплому ватнику, да ещё по меховому жилету и полушубку, валенки, шапка с подшлемником. Не было никакого кашля или насморка, но у неё сильно ломило ноги, ныла, никак не желая согреваться, поясница. К тому же неприятно тянуло внизу живота. «Застудилась девушка», – невесело, но всё же с иронией думала она о себе. Иногда от слабости в глазах темнело и к горлу подступала тошнота. Пару раз случалась рвота. Отпускало, правда, тоже быстро.
Но всё это мало её волновало. Больше всего она беспокоилась за Ивана. Ольга ждала, когда к ним в землянку придёт военврач их полкового медицинского пункта. Он обещал, что осмотрит Ивана, обработает его раны и сделает перевязку. Врач заглянул к ним только вечером. При тусклом свете коптилки-«сталинградки» он долго возился с Иваном, особенно с правой ногой. При этом он глухо ворчал и всё больше хмурился. Закончив, он, нервно массируя себе переносицу, произнёс:
– Дела у младшего сержанта плохи. Похоже, начинается гангрена. Здесь мы ему ничем помочь не сможем. Больного надо как можно скорее отправить в госпиталь на левый берег. Любое промедление опасно.
Волга только-только покрылась льдом, нечего было и думать о переправе на лодке или катере. По реке ещё не были проложены пешие тропы на другой берег в обход полыней. А на самой середине реки были такие участки, где льдины наползали одна на другую, ломались, расползались и шли по реке. На таких незамерзающих участках образовалась шуга.
Врач сказал, что в любом случае давно уже надо начинать пешие переправы скопившихся раненых на левый берег. И хорошо бы как раз попробовать ввиду срочности случая переправить Ивана.
  
– Только кто возьмётся переправить бойца на ту сторону по полузамёрзшей Волге? – печально закончил он.
– Я перенесу его на тот берег, – поспешно выпалила Ольга.
Врач пристально посмотрел на неё:
– А не боитесь провалиться под лёд?
Вопрос прозвучал странно, учитывая, что он только что говорил о срочной необходимости переправы раненых на левый берег. Ольга ответила ему: