Российский колокол № 4 (53) 2025

Аня умолкла, снова удерживая подступившие слёзы. Помолчав и успокоившись, она смогла продолжить:
– Еле-еле мы тогда с нашей группой передового медпункта переместились в «трубу». Это был большой, длинный и широкий тоннель под железной дорогой у подножия Мамаева кургана. Заполнился он ранеными до отказа. Они лежали, сидели вплотную друг к другу вдоль стен, просто на земле. В середине тоннеля только узенький проход остался. Здесь все мы временно и разместились.
  
Помолчав немного, Аня очень тихо добавила:
– Только чуть ли не треть всех раненых там навсегда осталась…
Когда заходила речь о наших огромных потерях, тут уже не могла смолчать санинструктор Вера. Высказывалась она всегда резко, категорично. Вера сама была ранена осколком в сентябре, но после оказания ей помощи не захотела эвакуироваться в тыл. Осталась в землянке госпиталя до выздоровления, а после вернулась на свой пост, как она говорила, в «любимый коллектив исцелителей». Ещё до войны Вера окончила медицинский институт. Сюда, в этот передовой медпункт, она перевелась недавно, после лёгкого ранения на сталинградском заводе «Красный Октябрь», который обороняла сибирская дивизия 62-й армии, где Вера была не только санинструктором, но и связной. Не раз ей самой приходилось брать в руки автомат и отбиваться от врага. Сама она так рассказывала о тех днях:
– Завод наш немцы и бомбили по десять часов без перерыва, и постоянно всё наседали и наседали атаками. По двадцать атак в день отбивали бойцы дивизии. Медпункт расположился в полуразрушенной мартеновской печи завода. Раненых мы там держали до темноты, а потом тащили от этой печи до переправы несколько сот метров через воронки, под пулемётным огнём. Несколько суток не спала. День и ночь раненых таскали. Когда подранило меня, отключилась и проспала несколько часов кряду. Отоспалась… – Вера было засмеялась, но, тут же помрачнев, серьёзно добавила: – Многих мы тогда не уберегли.
В моменты, когда вспоминалось ей такое, мрачнели и загорались холодным светом её глаза. Вся она вспыхивала и начинала гневно, сильным шёпотом выговаривать, словно обращалась не к девушкам, а к кому-то невидимому:
– Ведь не только в боях теряем людей. Во время транспортировки, в медсанбатах, в госпиталях. И не только от ран!
Невозможно было в такие минуты унять, успокоить или перебить её.
– Сколько же убитых и не только убитых – увеченных, не подобранных с поля боя и не доживших до госпиталя раненых осталось на этой сталинградской земле! А ведь многое – из-за безжалостных приказов и иногда бездарной, глупой и слабой организации медпомощи. «Не положено», видишь ли, «по уставу лечить и оперировать рядом с фронтом». Дурь! Дурь и вредительство! Сколько мужиков у нас гибнет только оттого, что так медпомощь вдоль фронта растянута. Никакой устав, никакое положение о медслужбе не смогут нормально работать в Сталинграде! Здесь всё по-другому. Как раненому тащиться километры до госпиталя? И это ещё Волга не в счёт! Повезёт – не околеешь по пути. Чтобы до первой линии хирургических полевых госпиталей добраться, ты сначала сумей из города к переправе выйти, потом через Волгу переплыви. Но это ладно, тут ничего не поделаешь. Но ты потом ещё через пойму и через Ахтубу переплыви и километров десять оттуда потопай, протрясись в повозках! И это первая! Первая линия называется! А если ты, не дай бог, в живот куда ранен, то лучше уж сразу ложиться и помирать, чтобы не мучиться так. Вот и гибнут наши солдатики тысячами. А мудрому нашему руководству что? Населения у нас много! Бабы ещё нарожают. А если не успеют? Если мы так бездумно всех наших мужиков под корень изводить будем и изведём вконец? Да и каких! Лучших – в первую очередь!
Тревожно было Зине с Олей слушать такое. Услышит тот, кому не надо бы это слышать, – несдобровать всем. Только Веру было не остановить. Она, распалившись, продолжала, рубила сплеча:
– Боец у нас раненый и так бедняга. Перед боем, особенно здесь, часто по двое-трое суток не евши. И думать об этом некогда ему. А как ранят – лежи до ночи. Из окопа и не думай выползать. Повезёт – вытащат тебя кое-как ночью. Но ведь даже самые бывалые солдаты больше всего боятся не смерти в бою или при обстрелах врага и бомбёжках, а остаться без помощи при ранении! При этом в самом начале боёв за город командир наш геройский чего удумал: «Никого не переправлять на левый берег! Пусть раненые ведут стрельбу, обозначая линию фронта». Так вот они, многие безногие, лежали и палили в воздух, кровью истекая, не в силах даже ползти. А их немец расстреливал… Хорошо ещё, что глупость эту очевидную потом отменили. Единственно, чего для солдатиков не жалели тогда, – так это водки. Щедро всех одаривали этим универсальным обезболивающим. Отец наш родной, вождь и учитель наш что сказал недавно? Что тыл наш боевой всё сделал для фронта. Что ни в чём наш фронт не нуждается, всем обеспечен. Может, фронт и обеспечен. Но мы, наверное, не фронт. Забыли, видимо, Верховному нашему главнокомандующему доложить о самой малости: чем раненых лечить? Это мелочи. Ведь постоянно нам не хватает лекарств и медикаментов. Обезболивающих нет, шин транспортных нет. Я уже не говорю про дезинфекцию: ни средств, ни оборудования никогда для всех не хватало и не хватает. Да и бог с ней, с дезинфекцией этой. Здесь, в Сталинграде, раненым кровь нужна. Сколько их тут, с перебитыми конечностями, – тьма-тьмущая. Потери крови большие при таких ранах, и жгуты не всегда спасают. Мне самой три раза приходилось прямо на передовой раненым перебитые ноги отрезать. Самого первого забыть никак не могу… Он в сознании был. Молоденький совсем, бледный весь. Лежит, даже и не стонет, ни единого звука не издаёт. Растерянно так на свою ногу смотрит…
Голос у Веры задрожал, а из глаз полились слёзы. Справившись с навалившимися на неё чувствами, вызванными тяжёлым воспоминанием, она продолжила:
– И видит он, что ноги у него уже почти нет. В стороне нога у него лежит. А от неё к нему только сухожилие тянется, словно лохматый моток белых ниток. Я ему жгут накладываю, прошу: «Потерпи, солдатик». А сама потом вот этими садовыми ножницами, которыми мы при перевязке раненым обувь разрезаем, да ему – по сухожилию… Он вздрогнул и на меня с такой обидой посмотрел – у меня сердце сжалось. Шепчу, утешаю его. Обрубок ноги перевязываю. А он всё смотрит и смотрит на меня и ничего не говорит. Молчит. Уж лучше бы обругал, накричал. Всё легче бы стало. Забрали его потом санитары наши. Ему бы кровь перелить. Крови много потерял. А препаратов крови тогда не было. Так я и не знаю, дотянул ли он до госпиталя или нет. Мы сами кровь сдавали для раненых. Да ведь и не жалко! Но иногда за голову просто хватаюсь: как тут нормально лечить? Как мальчишек спасать? Поэтому и выживает в лучшем случае половина из тяжелораненых. Остальные гибнут от кровотечения, шока или от ошибок наших.
Выговорившись так, Вера неизменно смягчалась, затихала и заводила разговор о двух своих любимых, «молоденьких», как она сама говорила, генералах: В. Г. Жолудеве и А. И. Родимцеве. Обоих генералов ей довелось видеть вблизи, общаться с ними. Обоими она восхищалась:
– Если бы у нас все генералы были такими же, как они: молодыми, отчаянно смелыми, с такими чистыми и ясными глазами, как у них, – мы бы давно уже любую войну выиграли. У Родимцева я побывала в самый последний день, когда их штаб размещался в узкой трубе водостока у устья Банного оврага. Немцы, взорвав плотину выше, пытались потоком воды утопить всех, кто был внутри. Нас срочно туда направили. Я туда бегу, а он мне навстречу вышел. Весёлый, бесшабашный и невозмутимый. Он, по пояс в воде, с поднятыми вверх руками, в которых какие-то штабные документы, карты, из затопленного штаба выбирался. Подмигнул мне, посмеялся. За всей лихостью Родимцева и его пренебрежением к опасности в серьёзных глазах его читалась скрытая сила. Все, кто с ним был рядом, любили его. С таким генералом, как говорили его гвардейцы, «и воевать, и умирать, и побеждать можно было».