Крымский гамбит (СИ)
Они видели во мне не просто монарха по праву рождения. Они увидели живое божество. Хозяина жизни и смерти. Пусть теперь служат. И не только за страх, но за совесть и за честь принадлежать к свите такого Императора.
Не возгордиться бы, оставаться нужно с холодным рассудком. Но такое благоговение пьянит, отрывает от реальности, заставляет верить в свою исключительность. А это шаг к ошибкам, ибо нет нужды все действия тщательным образом исследовать и анализировать. Ведь у небожителя нет неправильных ходов.
Мы быстро двинулись к каретам. Гвардейцы вмиг выстроили плотный коридор, отсекая нас от зевак. Кольцо оцепления из ощетинившихся сталью солдат сдерживало тех, кто еще полчаса назад мог стать ядром кровавого русского бунта. Под сапогами хлюпала грязная вода каналов, но поступь моей свиты теперь была чеканной.
У карет, черневших лаковыми боками на фоне серого неба, состоялось короткое, жесткое, словно выстрел, совещание. Я не стал тратить время на расшаркивания.
— Ваши действия? — я вперил тяжелый взгляд в Девиера, требуя от главы Тайной канцелярии немедленных, конкретных решений. Оправдания меня не интересовали.
Антон Мануилович подобрался. Его лицо, бледное от напряжения, оставалось сосредоточенным.
— Ваше Величество, — Девиер говорил быстро, рубя фразы, — сейчас первоочередная угроза — политическая. Нужно немедленно добиться того, чтобы Святейший Синод и прочие высшие иерархи не обвинили вас в убийстве духовного лица. Если мы промедлим, они вывернут всё так, будто это Вы самолично, своими руками убили епископа Ростовского. Они назовут это мученичеством и объявят, что Государь делает очередной шаг по уничтожению Русской Православной Церкви.
Он был чертовски прав. Мертвые фанатики гораздо опаснее живых, если позволить им стать святыми. Поэтому нужно отречение их, чтобы иные иерархи осудили действия епископа Ростовского.
— Решение, господин глава Тайной канцелярии⁈ — грозно прорычал я, нависая над Девиером. Мой голос лязгнул металлом. Оправдания меня не интересовали, мне нужен был политический выход.
Антон Мануилович не дрогнул. Он выдержал мой тяжелый взгляд и отчеканил:
— Предлагаю собрать срочное заседание Святейшего Синода, Ваше Величество. Немедленно.
— Принимается, — коротко бросил я и резко перевел взгляд на стоящего по левую руку Павла Ягужинского, генерал-прокурора, государево «Око». — Тебе, Павел Иванович, задача иная. Составить все нужные бумаги. Дать правовую оценку, как все это соотносится с законами. Обосновать всё происходящее на площади как попытку государственного бунта. Никакого мученичества! Написать черным по белому: сами люди, простой православный люд, заслышав нелепые, богохульные и глупые обвинения против Помазанника Божьего, воспылали праведным гневом и растерзали смутьянов.
Ягужинский впился в меня взглядом, ловя каждое слово.
— И чтобы всё это немедленно ушло в печать! В газеты! — продолжал я давить. — Чтобы уже завтра к полудню по всему Петербургу читали про мой героизм, про выход к толпе и про то, как Государь милостиво помолился за упокой убиенных глупцов. А теперь о тех, кто просто стоял и ушами хлопал. Всех, кто присутствовал здесь, кто слушал этих рогатых ряженых, вместе с их семьями, чадами, домочадцами и челядью — в кандалы. И в Сибирь. Прямо завтра с обозами Меншикова и армейскими полками. Чтобы другим неповадно было даже тень сомнения в Государе иметь.
Ягужинский часто закивал, всем своим видом показывая, что алгоритм действий усвоен намертво.
— Не стой на месте! — рявкнул я так, что стоящие рядом гвардейцы инстинктивно вжали головы в плечи. — Задание получил — мигом исполнять!
Для пущей грозности я с силой, от плеча, ударил своей тяжелой тростью по каменной брусчатке. Гулкий, сухой стук дерева о камень прозвучал как выстрел. Ягужинского ветром сдуло.
Я обвел тяжелым взглядом оставшуюся свиту. Эти люди жадно пожирали меня глазами. Я кожей чувствовал их адреналин. Они были наэлектризованы моим триумфом и сейчас, как верные псы, до одури жаждали получить от меня хоть какое-нибудь указание, назначение, боевую задачу.
— Слушайте внимательно, — я понизил голос, и офицеры тут же подались вперед. — Пусть прямо сейчас в столичных трактирах и кабаках появятся ваши люди. Переодетые, подставные зеваки — кто угодно. Пусть во всю глотку кричат за мое здравие и славят Государя. Выкатите от моего имени несколько бочек с пивом и крепким медом. Но не упиваться! Выставить ровно столько, чтобы слухи пошли, мол, Государь на радостях милость проявил и угощает. Ну, а кто не успеет насладиться такой халявой — тому не суждено.
На слове «халява» офицеры понятливо ухмыльнулись. Это словечко здесь, в моем окружении, прижилось быстро и уже неоднократно использовалось не только мной, но и моими приближенными. В этом времени оно еще не носило оттенка воровского жаргона. «Халявой» — точнее, польской cholewa(голенище сапога) — называли то место, где предприимчивый человек носил с собой ложку. Чтобы при первой же возможности на пиру достать ее из сапога и начать есть за чужой счет. Типичная шляхетская забава, прекрасно описывающая суть бесплатного угощения.
Я отвернулся от агентов канцелярии и ткнул пальцем в грудь командиру гвардии.
— Всех епископов, всех владык, которые уже прибыли в столицу на Синод, срочно взять и привезти ко мне в кабинет. И это задание не для Тайной канцелярии, — я жестко посмотрел на Девиера, — а для тебя, генерал Матюшкин. Используй гвардию. Пусть святые отцы увидят армейские штыки у своих дверей.
Я отвернулся, поставил ногу на кованую ступеньку кареты и на секунду замер. Быстрый мысленный прогон ситуации. Все ли пешки расставлены? Все ли приказы отданы? Да. Маховик государственной машины запущен на полную мощность.
Я нырнул в нутро громоздкой, богато отделанной, но жутко неудобной конструкции. Дверца с глухим стуком захлопнулась, отрезая меня от уличного шума. Кучер тут же хлестнул лошадей.
Уже через минуту меня нещадно трясло и подбрасывало чуть ли не до потолка на неровной, выложенной булыжником мостовой. Рессоры в этом времени оставляли желать лучшего. Да, их еще не было, хотя и вроде бы как «изобретены» в моей мастерской. Нужно ускорить процессы, чтобы установили на мои выезды.
Напротив меня, вжавшись в бархатное сиденье, сидел мой кабинет-секретарь, молодой, но перспективный, Петр Скорняк. Даже в таких невыносимых условиях, несмотря на то, что его нещадно кидало из стороны в сторону, он был в полной боевой готовности. В одной руке он балансировал раскрытой походной конторкой, в другой — судорожно сжимал хрупкий графитовый карандаш. Как в такой болтанке можно было выводить ровные буквы, я не представлял. Но это была не моя забота. Его работа — фиксировать волю Императора.
Я уперся руками в колени, стабилизируя тело при очередном толчке кареты, и посмотрел на бледное лицо секретаря.
— Пиши манифест для всех русских православных людей! — потребовал я, перекрывая грохот деревянных колес по камню. — Заглавие крупно. Пиши: «МЫ, САМОДЕРЖЕЦ ВСЕРОССИЙСКИЙ…»
Под непрерывную, выматывающую душу тряску кареты я начал диктовать манифест. Воззвание к народу.
В рубленых, жестких фразах, облекая мысль в максимально религиозную, тяжеловесную форму, я пытался объяснить темной крестьянской России, почему вакцинация — это не печать Антихриста, а щит Господень.
— Пиши! — бросал я слова сквозь грохот колес, глядя, как кабинет-секретарь судорожно ловит ритм качки. — «И яко же пастырь добрый печется о стаде своем, тако и Мы, волею Всевышнего поставленные, даруем народу нашему защиту от поветрия смертного…»
Конечно, сейчас это были лишь грубые наброски. Каркас. Едва мы прибудем во дворец, я отдам эти листы на вычитку Феофану Прокоповичу — будущему русскому Патриарху. Вот уж кто мастер сплетать политику с богословием. Я прикажу ему вшить в этот текст как можно больше цитат из Священного Писания, густо пересыпать его псалмами и ветхозаветными пророчествами. Феофан сделает так, что слова манифеста обретут поистине сакральное, божественное звучание. Каждая строчка должна бить набатом по сознанию паствы.