Крымский гамбит (СИ)

— Так вот они перед вами! — мой голос хлестнул по толпе, как удар плети. Я ткнул пальцем в сторону Ионы и сжавшегося епископа. — Вот истинно рогатые, что смутили умы ваши! Вот те, кто жаждал крови вашей!
Я шагнул еще ближе, нависая над толпой.
— Примите же сами решение, люди! Верноподданные ли вы империи моей⁈ Верны ли вы мне, Помазаннику Божьему, спасенному самой Пресвятой Богородицей⁈ Мне, истинному православному, что хмельное пить бросил, что даже на ассамблеях своих больше над верой латинянской не насмехается, пусть и ложной⁈ Мне, которому Господь Бог открыл истину и даровал спасение для всей Руси⁈
  
Я выдержал театральную паузу, позволяя каждому слову впечататься в их мозги.
— Так покарайте тех, кто вас смутил! Кто вел вас на плаху! Кто жаждал, чтобы я самолично рубил вам головы топором за бунт ваш! Решайте сами, что с ними делать! — бросил я и замолчал.
Над площадью повисло тяжелое, вязкое молчание. Толпа еще не была готова перешагнуть черту. Ей нужен был детонатор.
Я едва заметно скосил глаза на Корнея и, почти не разжимая губ, бросил короткий приказ:
— В толпу. Заводи их. Кричи, чтобы рвали попов на куски, а передо мной — на колени и каяться. Выполнять.
Корней коротко, жестко кивнул. Он махнул Степану, одному из самых свирепых своих бойцов, и они вдвоем, словно тени, скользнули в гущу людей. На них никто не обратил внимания — все тысячи глаз были намертво прикованы ко мне, застывшему в ожидании.
— Разорвать рогатых!! — вдруг дико, исступленно взревел из центра толпы голос Корнея. — Крови нашей захотелось, гниды⁈ Детишек наших кровь испить возжелали на распятиях⁈
— Смерть им! Во имя Господа нашего!! — тут же подхватил бас Степана.
Я едва заметно, буквально на миллиметр, дважды кивнул головой. Это был условный сигнал для всех моих тайных агентов, растворенных в людском море.
И тут началось. Десятки глоток одновременно ударили со всех сторон:
— Покарать смутьянов!! — Ряженые они! Не рукоположенные! Бесы в рясах! — На народную погибель нас вели!! Рви их, братцы!!
Толпа, получив индульгенцию от самого царя и заведенная криками агентов, взорвалась. Слепая ярость, помноженная на животный страх перед государевым гневом, сорвала все тормоза. Людская масса, ревя, как раненый зверь, хлынула к телеге.
Конечно, в этой обезумевшей массе были люди, которые прекрасно знали в лицо и Иону, и Ростовского владыку. Но их одинокие, испуганные выкрики о том, что это действительно рукоположенные священники, мгновенно утонули в грозном, смертельном реве толпы, опьяненной собственной безнаказанностью и царским прощением.
Толпа — это страшная, безликая сила. И сейчас этот многоглавый зверь, получив команду «фас», желая любой ценой покаяться перед государем и просто выжить, осознав, как жестоко его обманули, рванулся вперед. Я поспешно отступил — нет, отскочил в сторону, укрываясь за глухой, монолитной стеной подоспевших гвардейцев, чтобы не попасть под безжалостный каток народного гнева.
Попа Иону и епископа Ростовского растерзали. Разорвали в клочья, почти в буквальном смысле этого слова. Их с воем смели с телеги, затоптали, вбили в весеннюю грязь. Я слышал треск рвущейся ткани, глухой хруст ломаемых костей и влажные, чавкающие удары, которые тонули в первобытном реве. Им не дали даже шанса на предсмертную молитву.
Суд свершился. И этот суд был кровавым, быстрым и показательным.
Я отвернулся от того жуткого месива, что осталось лежать у телеги, и сделал знак рукой стоявшему всё это время позади меня человеку.
Смертоносная вишенка на торте дождалась своего часа.
— Твой выход, Феофан Прокопович, — жестко, с металлом в голосе скомандовал я, глядя в умные, проницательные глаза будущего русского Патриарха. — Иди. Как пастырь людей православных, как их второй отец после меня, успокой паству свою. Остуди их гнев.
Архиепископ понятливо, с глубоким почтением склонил голову, готовясь шагнуть к измазанной кровью толпе.
— А потом, — я удержал его за рукав рясы, заставив посмотреть мне прямо в глаза, — как истинный христианин, прямо здесь, на этой площади, устрой молебен. За упокой душ тех оболганных рогатым нечестивцем людей, что по слабости своей сегодня едва не пали в геенну огненную.
Я выдержал ледяную паузу и добавил:
— И да не забудь в молитве своей упомянуть меня. Во здравие мое. Громко. Чтобы слышал каждый. И что патриарху на Руси быть!
  
Глава 7
 
Петербург.
13 марта 1725 года.
Гвардейцы, ощетинившись штыками, начали жестко оттеснять тяжело дышащую, одуревшую от собственной жестокости толпу.
Я стоял неподвижно и смотрел в сторону растерзанных смутьянов. Там, в весенней грязи, вперемешку с обломками досок от телеги, лежало то, что еще десять минут назад было епископом Ростовским и попом Ионой. Кровавое, бесформенное месиво из разорванных ряс и плоти. Я ждал. Ждал, что где-то внутри, на задворках сознания человека из другого века, шевельнется хотя бы тень сострадания. Жалость. Христианская богобоязненность или обычная человеческая тошнота от вида растерзанных тел.
Я честно простоял так секунд двадцать, словно монумент, не подавая ни единого признака бурной внутренней работы. Но нет. Ничего не екнуло. Ни одна мышца на моем лице не дрогнула. Внутри царил абсолютный, вымороженный холод целесообразности.
— За что боролись, на то и напоролись, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес я. И, резко развернувшись на каблуках, зашагал прочь от места самосуда, в сторону ожидавших карет.
Всё было сделано безупречно. Да, со стороны могло показаться, что это было безумием — Государю Императору в одиночку выходить к разъяренной массе, где в любой момент из-под полы мог сверкнуть нож или грохнуть выстрел. Но безопасность — это не сидение в золотой клетке. Безопасность — это умение читать шахматную доску на десять ходов вперед.
Я знал, куда иду. Всё происходящее на площади было чистой стихией. Организованность толпы только-только намечалась, она была рыхлой, истеричной. Никто — ни зачинщики, ни паства — не мыслили категориями высшего государственного террора. Никто из них даже в самом кошмарном сне не предполагал, что я возьму и лично приеду сюда. Будь они уверены, что мое Императорское Величество почтит их своим присутствием, они бы расставили стрелков на крышах. Нагнали бы боевиков с тесаками в первые ряды.
Но их планы посыпались еще до начала. Иуда дрогнул. Федор Лопухин, осознав, во что ввязывается, запаниковал и метнулся за защитой к своей высокородной родственнице — моей бывшей жене. Приполз просить укрытия, обещая сдать всех с потрохами в обмен на жизнь. Надо отдать Евдокии должное: может, в чем-то она и была недалекой, но тут сориентировалась хватко. Защищая клан, она отправила людей не к Антону Девиеру, главе Тайной канцелярии — инородцу она не доверяла, — а прямиком к Михаилу Михайловичу Голицыну. Расчет понятен: раз уж сдаваться, то только представителю древнего рода Гедиминовичей, аристократу до мозга костей.
Впрочем, система сработала. Боевиков Федора Лопухина в толпе оказались жалкие единицы. Да, сюда успел притащить своих людей Степан Лопухин, которого Девиер не успел взять сразу, а был он убит после того, как отдал приказ своим людям. Но это были крохи. А господа церковники… Епископ и его цепной пес Иона могли быть невероятно сильны в богословской риторике. Они могли воспламенять умы. Но они оказались абсолютными профанами в анатомии бунта. Они не понимали, как работает толпа. Не понимали, что стихией нельзя управлять с помощью молитв — ее можно только направить чужой кровью.
  
Я остановился на мгновение и оглянулся на свою свиту, застывшую в некотором оцепенении.
— Ну, чего стали? — бросил я, раздраженно поправив тяжелый рукав кафтана. — Следуем за мной. Работа только начинается.
Они вздрогнули, выходя из транса. И вот тут я увидел то, ради чего, в том числе, затевался весь этот смертельный спектакль. Это была еще одна, скрытая причина моего выхода к толпе. Я смотрел в глаза своих людей. В глаза каждого гвардейца почетного караула. В глаза генерал-лейтенанта Матюшкина. Даже старый лис Миних, этот каменный пруссак, казавшийся монолитной стеной, человеком без нервов и эмоций, — даже он сейчас смотрел на меня с суеверным, почти религиозным благоговением.