Волны и джунгли

Жила осклабился и даже потер руки, будто лавочник в предвкушении выгоды.
– Я так и подумал! Лежал в постели, размышлял обо всем этом, и… знаешь же, как оно бывает? Вдруг понял: тут и гадать смысла нет. Ты уже все решил, просто стараешься, чтоб мы с мамой твой отъезд легче приняли. Хочешь, расскажу, как догадался?
– Известно как: видел, как я дал клятву. Вместе со всеми прочими.
  
Конечно, обещания для Жилы (возможностей убедиться в этом мне выпало множество) не значили практически ничего, но, полагаю, он понимал, насколько серьезно отношусь к единожды данному слову я сам.
– А что я книгу твою читал, знаешь?
Я ответил, что знаю, но только с его слов.
– Вы с мамой прилетели сюда только потому, что вам Шелк так велел. Но сам он-то не полетел никуда, а вы все равно полетели. А я вспомнил об этом и, как только вспомнил, понял: ты вправду собираешься уезжать.
– Это совсем не одно и то же.
– Ну да, конечно! Сюда вам пришлось лететь, потому что так захотелось какому-то богу – тому самому, главному в Круговороте Длинного Солнца. Теперь старому Пролокутору с этой ведьмой захотелось, чтоб вы его самого сюда привезли – ради этого все и затеяно, а вовсе не из-за маиса и даже не из-за иглострелов… а ты каким там был, таким же в точности и здесь остался, и мама тоже.
Я покачал головой.
– В первую очередь нам нужно разыскать Шелка и поставить его во главе Нового Вирона, если, конечно, он еще жив. Разумеется, маис и знания, необходимые для изготовления стекол, иглострелов и многих других вещей, тоже весьма важны, но это не основное. Ну а насчет того, чтоб привезти сюда Всевеликого Паса… о таком никто даже словом не упоминал. Упомянул бы, только на смех бы себя выставил. Заговори кто о возвращении назад с озером Лимна – и то серьезней восприняли бы…
Жила, по-прежнему скалясь от уха до уха, придвинулся так близко, что я почувствовал щекой его дыхание.
– Однако к этому все и идет. Шелк же стал частью вашего Паса, верно? Как та подружка Пасова предложила.
– Стал ли, нет ли, мне это неизвестно. И тебе также.
– Ну так он ведь ушел куда-то с тем человеком, с летуном, а вам с мамой за ними пойти не позволил. У вас в точности так и сказано.
Я только пожал плечами.
– Да, так у нас и написано, поскольку больше мы ничего не знали. И сейчас знаем об этом не больше, чем в то время, когда трудились над книгой.
– А он, по-твоему, отказался? Сам понимаешь, нет! Кто б отказался на его месте? Выходит, если вы сюда его привезете, будет у нас за главного как бы товарищ того всемогущего бога. Вот ты говоришь, бога назад привезти не получится… ну да, естественно, не получится. Но если этот Пас вправду бог, он сам сюда, или куда захочет, когда угодно может прийти!
На это я не сказал ничего.
– Молчишь? Вот видишь! Сам понимаешь: я прав. Шлюп заберешь? Если да, новый придется строить… хотя старый все равно маловат.
– Да, – ответил я.
– Ага! Значит, вправду уедешь, так я и знал. Что за завтраком сказать собираешься? «Поднимите руки»?..
Всего за миг до этого определенно решивший забрать шлюп, я тяжко вздохнул.
– Я намеревался спросить, как должен поступить, у каждого в отдельности, начиная со Шкуры и заканчивая вашей матерью. В надежде, что все вы к тому времени, поразмыслив, поймете: я должен, должен ехать, как обещал, и поеду, пусть даже крайне необходим здесь.
Отвернувшись, я вновь вздохнул, но уже с облегчением, и двинулся вдоль Хвоста к дому.
Жила бросился следом, будто дурно воспитанный пес.
– А вдруг она скажет: ты, мол, остаться должен?
– Не скажет. Надеюсь, такого не скажет никто. Но если кто-нибудь скажет, я заново объяснюсь с ним и постараюсь переубедить его. Да-да, «его», так как это наверняка окажется Шкура, или Копыто, или же ты, но не Крапива.
Озаренное звездами лицо Жилы засияло от удовольствия.
– А что, по-моему, здорово! Мама может у тетушки Хмель пожить, а мы с мелюзгой тут управимся.
– Ваша мать останется здесь, присматривать за хозяйством, включая и вас троих. Работать на мельнице и чинить что потребуется придется тебе. С закупками и торговлей она, полагаю, управится, главное – действуйте с умом.
Тут мне показалось, что сейчас он бурно запротестует, однако Жила смолчал.
– В устройстве мельницы и рабочем процессе ты разбираешься, – продолжил я, – или по меньшей мере имел кучу возможностей разобраться. Запасов отбеливателя из последней партии хватит на полгода, а то и больше, если зря не транжирить, а там уж, надеюсь, и я вернуться успею. Словом, расходуй бережно… да, и с продлением кредитов будь осторожен, а с отказами продлевать их – вдвойне. И главное, ни бревнышка не бери не глядя, ни лоскутка не пощупав, – благодушно (как ни далек был от благодушия) рассмеявшись, закончил я. – Мне эта наука обошлась недешево, а тебе – видишь? – достается задаром.
– Отец…
– Есть вопросы насчет мельницы или сортов нашей бумаги – задавай прямо сейчас. С утра не до них будет.
Повернув назад, к кончику Хвоста (именно там я и давал клятву), мы вскоре вышли туда, где и почва, и камень, и грубая хрусткая галька исчезали, уступая место раковинам да песку с темнеющим там и сям плавником, выброшенным на берег неугомонными волнами. Тут я, наконец, вынул из-за пояса иглострел и подал оружие Жиле, предупредив, что игл в нем всего пятьдесят три, а стало быть, тратить их понапрасну – непоправимая глупость.
Однако Жила отрицательно качнул головой.
– Отец, он же тебе самому пригодится в пути к этому самому… как его…
– Пахароку. Городок такой… поселение, только никто, похоже, не знает, где оно. Скорее всего, не у моря, хотя я надеюсь, что все-таки на побережье. Говорят, там сумели заново оснастить одну из посадочных шлюпок, чтоб долететь через бездну до нашего Круговорота, и предлагают Новому Вирону прислать кого-нибудь в пассажиры.
– Тебя.
– Я знаю Шелка лучше, чем кто бы то ни было… кроме майтеры Мрамор, – дабы не грешить против истины, уточнил я. – Вернее, Магнезии, как она зовется сейчас.
С этими словами я вновь протянул Жиле иглострел:
– Говорю же, оставь себе. Пригодится.
– Ну а майтера Мрамор к путешествиям, говорят, неспособна. Она ведь была ужасно старой уже в те дни, когда мы сюда прибыли, двадцать лет тому назад.
Тут я на пару секунд задумался, подыскивая подходящие доводы, но вовремя вспомнил, что мне его никакими доводами не переубедить, и сказал:
– Не возьмешь – прямо сейчас в море выкину.
Стоило мне занести руку над головой, будто бы с тем, чтоб исполнить угрозу, Жила, бросившись на меня, будто снежный кот, вцепился в иглострел мертвой хваткой.
Разжав пальцы, я поднялся и стряхнул с брюк налипший песок.
– Я его, когда при себе не носил, держал на мельнице. Место – надежнее не придумаешь: вы с братьями туда если и заходите, так только из-под палки. Не хочешь, чтобы Копыто со Шкурой до него добрались, прячь там же.
Жила нахмурился.
– Хорошо. Обязательно.
Еще я мог бы показать ему, как заряжать иглострел и стрелять, однако, наученный опытом, понимал, что любые попытки выучить его хоть чему-нибудь будут приняты в штыки. Вместо этого я просто сказал:
– Может быть, ты и прав. Может, он и пригодился бы мне в дороге. Однако в дороге он может и не пригодиться, а зная, что ты и твоя мать с братьями в безопасности, я хотя бы смогу оставить вас со спокойным сердцем. Кроме того, путешественника, вооруженного иглострелом, вполне могут убить именно ради оружия, как только кто-нибудь узнает о нем.
Жила глубокомысленно кивнул.
– До новой конъюнкции два года. Последнюю – и штормы, и приливные волны – ты, несомненно, помнишь. Держать бревна здесь, в бухте, станет смертельно опасно. Ну и конечно же эти… – Подыскать подходящее слово удалось не сразу. – Гости. Пришельцы. Чужие. Порой очень… убедительные. Достоверные.
  
Похоже, тут-то Жила и вспомнил конъюнкцию во всей ее красе.
– Не уезжай, отец!