Волны и джунгли
– Ты же обещал рассказать, чего хотели эти пятеро, – в тот же миг подхватил Шкура.
Ты погрозила обоим пальцем, веля замолчать, а Шкуре ответила:
– Думаю, твой брат уже понял. С чем они приезжали, Жила?
Жила лишь отрицательно покачал головой.
– А почему он про твой лук вспомнил? – спросил его Копыто.
– Хотел сказать, что у них вещи получше были, – проворчал Жила. – Пулевые ружья там, иглострелы. Но пулевые ружья и у нас в поселении сейчас делают, а иглострел у отца есть до сих пор, сами видели. Он мне один раз подержать давал…
– А в скором времени – может, уже сегодня или завтра – подарю насовсем, – сказал я.
Жила, невольно вытаращив глаза, вновь покачал головой.
– Умели бы мы здесь делать такие штуки – могу поспорить, еды б у нас стало хоть завались, – со вздохом сказал Копыто.
– Эти новые пулевые ружья старым в подметки не годятся, – напомнил ему Жила, – но все равно для нас дороги чересчур, а конъюнкция-то уже на носу. Еще пара лет, и опять… хотя вы, мелюзга, последней наверняка не помните.
– Ингуми толпой заявились… людей перебили – страсть, – пробормотал Шкура.
– Было б у нас побольше иглострелов да новых пулевых ружей, глядишь, и отбились бы легче, – добавил Копыто.
– А наше-то пулевое ружье вот-вот совсем откажет, – вспомнила ты (почти уверен, что ты), дорогая моя Крапива.
После этого все разом умолкли. Мальчишки принялись есть, и я тоже сделал вид, будто ем с аппетитом, хотя менее голоден, чем в тот момент, не бывал сроду.
В молчании прошла минута и даже более.
– А почему ты-то? – наконец спросил Жила.
– Потому что я выстроил нашу мельницу. И потому что почти никто в Новом Вироне не знает патеру Шелка лучше, чем я.
Жила, покачав головой, вновь склонился к тарелке.
– А это-то тут при чем? – удивился Шкура.
– По-моему, дело ясное, – ответила ему ты, Крапива. – Позволь, Бивень? Думаю, я все поняла.
Полагаю, я ответил что-то вроде «конечно», а может, просто согласно кивнул.
– Нам, Шкура, требуются новые семена. Причем не просто новые семена, а чистые сорта, чтоб скрещивать их самим. Надо думать, чистые сорта можно как-нибудь получить из имеющегося зерна… возможно, кто-то уже и пробует, но дело это крайне долгое. До новой конъюнкции…
– Да мы, – как обычно, перебил тебя Жила, – даже игл сами делать не можем, а иглы – это же просто металлические штырьки! И от большей части пулевых ружей, у кого они есть, толку уже никакого: заряды-то кончились! Потому все насчет следующей конъюнкции и волнуются. По-моему, на этот раз мы еще отобьемся, как прежде, а дальше что? Новую с одними луками да копьями придется встречать. Кто-нибудь помереть до тех пор собирается? Вот и я тоже нет, – подытожил он, не дождавшись от нас ни слова.
– Оставив Круговорот Короткого Солнца и поднявшись на борт Круговорота, мы лишились целого яруса знаний, – пояснил я. – И за три, если книжники не напутали в счете, сотни лет не вернули себе ни крупицы, а теперь – тут Жила полностью прав – теряем еще ярус.
Старший из сыновей отвесил мне шутовской поклон.
– Будь дело в одном только оружии, это само по себе беда – серьезнее некуда, а у нас бед целая куча, просто до них разговор пока не дошел.
– Но ведь мы привезли с собой кое-какие знания, пусть они и невелики, – возразила ты. – В этот круговорот слетелось множество выходцев из других городов. Если собрать вместе все нам известное…
Я согласно кивнул (причем, кажется, вряд ли взглянул на нее, но сейчас, когда пишу эти строки, явственно вижу перед глазами ее лицо – чисто умытое, без тени улыбки).
– Да, скорее всего, ты права. Но, чтобы делиться друг с другом знаниями, нужны стекла, а у нас нет даже Окна для Великого Мантейона.
– Желтохвост говорит, старик Пролокутор пробует соорудить Священное Окно, – вставил Шкура.
– Ага, то-то и оно: пробует, – осклабился Жила.
– А если стекла нам не по зубам, – оставив его смешки без внимания, продолжил я, – то хотя бы крылья, как у летунов, или суда вроде тривигантского воздушного корабля.
Однако же, дорогая моя, я уже просидел над воссозданием нашего разговора за ужином по меньшей мере часа четыре – в точности как мы с тобой, воссоздавая беседы с Шелком для нашей общей книги. Труд этот пробуждает в памяти множество теплых, приятных воспоминаний о тех временах, но ты, несомненно, помнишь нашу беседу гораздо лучше, чем я, и без труда дополнишь упущенное сама, а мне пора спать.
* * *Далее я на три дня лишился возможности сесть за продолжение этого сбивчивого, отрывочного повествования, начатого без помощи Крапивы. Полагаю, особой беды тут нет: моей писанины она все равно никогда не прочтет, а если прочтет, то со мной рядом, и, стало быть, эти подробности излишни… однако Крапива, как я уже говорил, может показать написанное мной кому-то еще. Разве жители нашего поселения не вправе узнать, что сталось с посланцем, отправленным ими за Шелком? Как, в чем он оплошал? Как ослеп Свин, и все прочее? Словом, если уж я продолжу сей труд, то продолжу с расчетом на то, что его прочтут посторонние, а может быть, даже начнут переписывать по цепочке, снова и снова, как вышло с нашей книгой – с той самой книгой, из-за которой я в итоге и оказался здесь.
Прежде всего следует объяснить, что наш дом и мельница находятся на острове Ящерицы. Остров Ящерицы наречен так, поскольку мы, взглянув на него с посадочной шлюпки, тут же заметили его сходство с сим пресмыкающимся, а вовсе не потому, что первым на нем (как полагают ныне) поселился некто по имени Ящерица. Такого человека среди нас нет и не было.
Форма головы Ящерицы в некоторой степени напоминает гроб, обе пары лап вытянуты в стороны, а скалистые пальцы растопырены во всю ширь. Песчаная стрелка, образующая хвост, уходит довольно далеко в море и изгибается к северу, защищая от непогоды бухту Хвоста, где мы храним бревна. Продольный гранитный гребень служит Ящерице спинным хребтом, а высочайшая из его вершин, та, что ближе к хвосту, называется Утесом. Там, на Утесе, обеспечивая нам прекрасный, мощный поток воды, берет начало ручей, вращающий колесо нашей мельницы. Наш дом выстроен в некотором отдалении от моря, однако фундамент мельницы уходит прямиком в бухту, чтоб легче было цеплять и втаскивать внутрь бревна.
Так-так, что же еще?
Голова Ящерицы обращена к северу. Наша мельница и дом – с наветренной стороны острова: выбор места за нас определил ручей. С подветренной стороны, в рыбацкой деревушке из шести домов, также называемой Ящерицей, живут ближайшие наши соседи. Новый Вирон, лежащий южнее, от нас довольно-таки далеко: в хорошую погоду – день хода под парусом.
В тот вечер я, неспешно прогуливаясь по прибрежной гальке, вспомнил весь остров таким, каким увидел его с посадочной шлюпки двадцать лет тому назад. Зеленая с черным ящерка, застывшая в неподвижности среди серебристо-синих волн… какой же крохотной, какой прекрасной казалась она с высоты! Тут-то меня и осенило, да с такой ясностью, что сердце едва не вырвалось из груди: если нам удастся построить воздушный корабль наподобие корабля генерала Сабы, я смогу снова увидеть остров точно таким же…
Увидеть и снова, пусть хоть на миг, вернуть себе молодость. Чего б я только ни отдал, лишь бы еще разок стать тем, прежним мальчишкой об руку с юной Крапивой!
Ладно. Пора приниматься за дела судебные. Надеюсь, вечером сумею продолжить.
* * *Ну вот опять! Снова запутанный случай, притом, что каждое дело, представленное на мое рассмотрение, необходимо разбирать, исходя из обычаев и здравого смысла, совершенно не разбираясь в юридических ухищрениях и не имея под рукой хоть самого завалящего свода законов… хотя виронские законы здесь все равно не имеют никакой силы.
Итак, к чему я вел? Да, к отбытию, но прежде – к тому, как меня, возвращавшегося домой вдоль Хвоста, прыгая по плавучим бревнам с ловкостью и проворством, которым мне оставалось лишь позавидовать, догнал Жила. Подбежав ко мне, он шумно перевел дух и спросил, не раздумываю ли я до сих пор об отъезде. Я ответил, что об отъезде мне больше раздумывать незачем: пришло время думать, как ехать, что взять с собой и когда уезжать.