Волны и джунгли
Поначалу, когда вода высока, отчерпывать ее проще простого. Чем ближе к концу, тем дело (как всем, полагаю, известно) сложнее. Со временем черпак начал скрести о доски, и тут я услышал негромкий, едва уловимый для уха звук, словно бы долетевший из давнего прошлого, отголоски шума, неразрывно связанного в памяти с очень похожей работой, с минувшей юностью, с едким запахом желтой пыли. Прекратив черпать, я выпрямился, расправил спину, прислушался и, вдобавок к достопамятному практически неслышному шороху, сумел расслышать легкое поскрипывание мачты.
«Видно, волнение малость усилилось, вот нас и качает», – подумалось мне, однако слани под ногами оставались неподвижными, точно пол. Наверное, едва уловимый шорох, возобновившись, сделался чуточку громче, и на этот раз я узнал его – вернее, понял, откуда он мне знаком: точно так же шуршал страницами счетной книги отец, пока я мел полы в его лавке. День миновал, палестре на сегодня конец, лавка вот-вот закроется. Пора переписывать проданное: столько-то (совсем немного) того, столько-то (еще меньше) сего; прикидывать, что нужно будет заказать в конце месяца, или в конце года… Пора подвести итог долькам в денежном ящике и высчитать, что общая сумма прибыли не покрывает стоимости нынешнего ужина для Бивня (так неохотно помогающего в лавке) и остальной мелюзги с женой…
– Закрываться пора, – объявил я вслух, хотя рядом никого не было, и направился к корме, где одна за другой шелестели, переворачивались на слабеньком ветерке забрызганные водой страницы книги о Шелке, оставленной на рундуке.
Закрываться пора.
В самом деле, пора… и, кажется, именно тогда я задумался об этом впервые в жизни. Мальчишество кончилось, отошло в прошлое давным-давно, молодость осталась позади тоже. Женился я оттого, что это казалось само собой разумеющимся. Стать мужем и женой мы с Крапивой задумали еще в детстве и, пока живы, по собственной воле друг с другом не расстанемся ни за что, какие бы расстояния нас ни разделяли, а если она уйдет из жизни первой, другой жены я не возьму. Жизнь и случай одарили нас тремя сыновьями. Хотелось бы, конечно, и дочку – да, дочку, может быть, даже двух, но для этого теперь уже, наверное, поздновато, а если и нет, к тому времени, как я вернусь из Круговорота Длинного Солнца, станет поздно наверняка.
Стало быть, пора закрываться. Пора подводить итоги.
Это, как осознал я, сидя посреди безмятежного моря, и послужило главной причиной моей готовности взять на себя дело, с которым явились те пятеро. Как же они удивились! Они-то приготовились к продолжительным уговорам, прихватили с собой провизию, шатры, целые сундуки одежды, рассчитывая провести на Ящерице неделю, а то и больше, однако в моих книгах Шелк так и остался неподведенным итогом, да таким, что остальные в сравнении с ним – сущие пустяки. В свои пятнадцать я считал его величайшим среди великих. В тридцать пять, разве что самую чуточку выше ростом, изрядно раздобревший, облысевший почти целиком, считаю великим по-прежнему.
Закрыв книгу, я бережно спрятал ее в потайной шкафчик под фордеком.
Он обещал, если сможет, встретиться с нами у посадочных шлюпок, но к шлюпкам так и не пришел. Прибывшие позже – например, тот же Кречет – рассказывали, что на момент их отбытия из Вирона он все еще оставался кальдом, но даже их сведения устарели не на один год. По подземельям в то время шастали тривигантские штурмовики, и мне тогда (то есть на борту шлюпа) казалось весьма вероятным, что Шелка схватили по пути к нам. В таком случае генералиссима Сийюф наверняка вскоре восстановила его в должности кальда, подчиненного ей самой. Этим вполне можно объяснить рассказы прибывших позднее, а значит, он может править Вироном и по сию пору, только все решения ему диктует какая-то из надменных, жестокосердных тривигантских генералов…
Однако есть и с полдюжины других вариантов. Приток поселенцев из Старого Вирона иссяк не один год назад, и Шелк вполне мог погибнуть на борту посадочной шлюпки, не добравшейся до того или иного круговорота: о том, что не все шлюпки, покинувшие Круговорот, благополучно приземлились на Синем или Зеленом, известно каждому.
С той же вероятностью он мог быть позже убит по приказу Сийюф, либо смещен, если не ею, так еще кем-то из тривиганток, и в таком случае, возможно, живет в изгнании.
Наконец, он – с Гиацинт или без – мог сесть в шлюпку, завезшую его на Зеленый, и, если так, по-видимому, погиб. Равным образом он мог приземлиться в какой-либо отдаленной от нас части Синего. (Мне это, как я и указывал в начале сего беспорядочного повествования, представляется вполне возможным.) Перед тем как гости отбыли с Ящерицы, я завел разговор об этом с Мозгом и остальными, и они согласились, что такой вариант тоже не стоит целиком сбрасывать со счетов, однако… Да, в той части Синего, где я пишу эти строки, весьма и весьма отдаленной от Нового Вирона, о Шелке слыхом никто не слыхивал, но это еще ничего не значит. В конце концов, его могло занести лиг на сто к востоку от Гаона и от меня, либо куда-то на Затень – вот вам и объяснение, отметающее все возражения разом.
Возможно, я его еще отыщу. Настойчивость и молитва! Пока я не брошу поиски, ничто не потеряно.
* * *Ужасно занятый последние несколько дней, я наконец был вынужден отказать всем остальным, рвавшимся ко мне на прием либо желавшим поговорить со мной снова, непреклонно объявив, что нуждаюсь в отдыхе и молитве (причем сказал чистую правду), а дела их, выслушав просьбы и взвесив представленные доказательства, решат мои подчиненные. Подчиненным же я, в свою очередь, объявил, что вполне доверяю их суждениям (причем не то чтоб солгал) и не стану оспаривать принятых ими решений, пока они не начнут потворствовать любимчикам либо брать взятки.
Разъяснив все это и подчеркнув, что говорю серьезно, я удалился в сию прекрасную комнату и заперся на замок. Здесь, в благостной тишине, я помолился, перечел заново сумбурный рассказ о начале собственных приключений и помолился вновь. Перемежалось все это расхаживанием из угла в угол, ударами кулаком о ладонь и распоряжением принести корма со свежей водой на случай возвращения моего пернатого друга, покинувшего уютный шесток.
Поразительно: насколько же мой рассказ никудышен! Перечитанный, он не поведал мне обо мне самом (и о Крапиве, и о мальчишках, и даже о патере Шелке) совершенно ничего нового. Где планы возвращения домой – то самое, о чем я сейчас должен думать в первую очередь? Хотя какие в подобных условиях могут быть планы…
Освободиться под каким-то предлогом от этих симпатичных, щедрых, бездумных и беззаботных людей да раздобыть где-нибудь коня побыстрее? Можно, конечно, и какую-либо другую скотину, но, по-моему, лучше всего коня. В дорогу с собой обязательно прихватить достаточно карточек – или этих новых прямоугольничков из золота, порой заменяющих здешним жителям карточки, – чтоб купить небольшое, но ходкое и остойчивое суденышко, когда доберусь до побережья, а далее… Далее все в руках Иносущего и богов стихий Синего – к примеру, той чудовищной богини, которую Взморник звала Матушкой.
Такой вот, стало быть, план. Загадывать дальше в сложившихся обстоятельствах нет никакого смысла. Что самое ужасное, этим людям отчаянно нужен некто вроде меня, и я, можно сказать, в ответе за собственное похищение.
Точно так же, как и за них. Они сделали меня над собою правителем, пусть номинальным, но обладающим немалой властью, а я принял должность. Здесь у меня, имеющего лишь одну жену и тоскующего о ней от всего сердца, появилось еще – ни больше ни меньше – пятнадцать жен, по молодости лет годящихся мне в дочери, пятнадцать изящных, очаровательных девушек, которым я порой, в знак особого благоволения, позволяю играть и петь для меня, пока сижу в кресле, грезя о доме.
Нет, не о Старом Вироне, хотя родным домом всю жизнь считал Старый Вирон. Грежу я о бревенчатом домике, построенном нами в юности у подножья Утеса, о лохматом шатре из выскобленных и пропитанных салом шкур зелюков у берега моря и о жарких объяснениях насчет выделки бумаги, адресованных Крапиве, а порой – просто соленому ветру. Грежу о Ящерице, о бурной воде, о глухом стуке молотов мельницы, о мерном лязге огромного механизма, о частой проволочной сетке, поднимающейся с грузом кверху, о золотистом сиянии Короткого Солнца, погружающегося в море за бухтой Хвоста, от края до края заполненной первосортным деревом мягких пород.