Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

— В общем так, Григорий, — продолжил Семен. — С Егором уговорились: осенью будущей свадьбу сыграем.
— Ну и слава Богу, — сказал я искренне. — Пусть у новой семьи все сложится.
Егор чуть подался вперед.
— И от меня благодарность прими, Григорий, за спасение моей суженой.
— Ладно вам, — махнул я рукой. — Мира вашему дому.
Посидели еще немного, поговорили о хозяйстве, о предстоящей зиме. Когда я поднялся уходить, Марфа сунула мне в руки узелок.
  
— Возьми, сынок. Игната Ерофеевича угостишь. И поклон от нас большой.
— Заходи, Григорий, — добавил хозяин. — И на свадьбу вас с дедом позовем.
— Спаси Христос, дядька Семен.
Вышел во двор — и на душе стало спокойнее. Хорошо, что Устинью пристроили. После того, как у горцев побывала, иной раз и родня нос воротит. А тут, гляди, по-людски все вышло.
От Тарасовых я намерился заглянуть к Колотовым. По пути заскочил в лавку: взял сахарную голову, отрез ситца, чая душистого да кусок мыла.
Во дворе Колотовых увидел хозяйку.
— Здорово дневали, Пелагея Ильинична.
Пелагея стояла в черном платке. Лицо утомленное, но глаза живые — значит, главное уже выревела раньше.
— Слава Богу, Гришенька, — сказала она. — Проходи в дом.
В хате было чисто. Печь топилась, а детей почему-то не видать — убежали, наверное, куда-то. Я снял папаху, сел на край лавки.
— Как поживаете, Пелагея Ильинична?
Она только плечами повела.
— Спаси Христос. Твоими молитвами, Гришенька. Жить-то надо… детей поднимать.
Я кивнул и подал узел.
— Вот гостинцы вам. Приберите, хозяюшка.
— Ну зачем ты…
Я положил на стол пять рублей серебром.
Она сразу напряглась.
— Это еще что такое?
— Пелагея Ильинична, — сказал я спокойно. — Берите. И отказываться не вздумайте. Не обижайте.
Она тяжело вздохнула, покачала головой. Я поймал себя на том, что голос срывается, и заставил постарался говорить ровно.
— Если бы не Трофим, меня бы сейчас просто не было. Поэтому деткам его помочь это святое.
Она опустила глаза. Я подтолкнул монеты к ней. Пелагея долго молчала.
— Трофим… — тихо сказала она. — Эх…
Помолчала и наконец взяла деньги. Внутри этой сильной женщины видимо шла борьба. Не укладывалось у нее в голове, что по сути дела обычный казачонок подросток, не так уж сильно по возрасту отличающийся от ее собственных детей проявляет такое участие в ее жизни. И не только на словах но и на деле.
— Ладно. Коли настаиваешь — лишними не будут. Приодену мальчишек к зиме.
— Вот и добре.
Я поднялся, одел папаху.
— Ладно, Пелагея Ильинична, — сказал я. — Не буду больше от дел отвлекать. Если какая нужда будет, всегда говорите. И не тяните с этим, я от своих слов отказываться не собираюсь.
— Спаси Христос, Гришенька, — ответила она.
* * *
От Колотовых до дома добрался, когда уже был час дня. Подходя к нашему двору, заметил Якова: шел навстречу, вел под уздцы коня.
— Здорово дневали, Яков Михалыч! — улыбнулся я.
— Слава Богу, Гришка! — хохотнул пластун. — А я с приветом к тебе.
На нем была привычная потертая черкеска, поверх — теплушка на меху. За плечами котомка. Лицо обветренное, но довольное. Щерился, будто кот ведро сметаны съел.
— Откуда ветром приветы принесло? — спросил я.
— Из Пятигорска, откуда ж еще, — ухмыльнулся он. — Семен Феофанович посылал. И не только он.
Я глянул на седло: к луке был привязан сверток.
— Это у тебя приветы, Яков Михалыч? — кивнул я на сверток.
— Они вестимо, — с каким-то особым удовольствием сказал Яков.
— Здорово дневали, Игнат Ерофеевич! — громко поздоровался Яков.
— Слава Богу, Яков, — дед выпрямился, вытирая руки о полы телогрейки. — Ты то откуда взялся?
— Да вот, с Пятигорска, с оказией. Гришке кое-чего отправили.
— Проходи в хату, пластун, — махнул дед. — Чаю попьем, прохладно нонче.
— Ну, распечатывай, хозяин, — усмехнулся Яков, протягивая мне сверток. — Мне и самому любопытно.
Я аккуратно развязал узлы. Внутри оказалось ровно то, что я заказывал у шорника: широкий пояс, ремни через плечи, кобуры с клапанами, подсумки помельче для барабанов. Видно, что было сделано добротно и с душой.
— Вот это да… — выдохнул я и стал одевать разгрузку на себя.
— Это что за такое? — недоверчиво спросил дед, тронув один из плечевых ремней. — Опять твои выдумки?
— Какие выдумки, дед, — ответил я. — Обычные ремни. Только так сшиты, чтобы в бою сподручнее.
Сначала затянул широкий пояс, потом перекинул через плечи два ремня. Яков помогал — подтягивал пряжки, оглядывал со стороны, да поправлял.
— Во, глядите, — сказал я, когда все встало как надо.
На груди легла первая кобура, чуть наискось. Под правую руку на боку — вторая.
— Сюда пойдут два моих новых револьвера, — пояснил я и не удержался от улыбки.
Ниже висели подсумки под барабаны и еще один — под винтовочные припасы.
— Здесь — запасные барабаны. Тут — патроны или капсюли. А вот тут, — я тронул широкую сумку сзади на поясе, — мелочевка. Кремень, кресало, холстина… мало ли. Рану перетянуть — тоже надо чем. И флягу вот сюда цеплять.
Яков смотрел, не скрывая восхищения.
— Это ж… — он поискал слово. — Удобно. И в седле болтаться не должно. И если по горам лазить — сподручно.
— В том и смысл, — кивнул я. — Для дела удумал.
Дед буркнул, но без злости:
— Раньше, бывало, одна шашка на ремне да кисет за пазухой — и ничего, до старости дожили. А ты, Гришка, навесил на себя… будто на ярмарку собрался, эх.
— Дед, — усмехнулся я. — Ты сам мне говаривал: в бою все по уму делать надо. Вот я по твоей науке и живу.
Дед крякнул, махнул рукой, но спорить не стал. Я полез в узел дальше.
Достал револьвер Ремингтон и барабаны к нему. Он как влитой вошел в кобуру на груди, барабаны легли в подсумки идеально. Второй, тульский Готлякова, ушел в другую кобуру — на бок, под правую руку.
— Ох ты… — только и выдохнул Яков. — Вот это дело.
Аслан уже успел сунуться в хату и присвистнул.
— Да с такой артиллерией, Гриша, ты любую банду разгонишь.
— Вот гляди, — я быстро выдернул из нагрудной кобуры Ремингтон и в несколько движений поменял барабан, затем навел его в пустой угол хаты, — раньше было у меня шесть выстрелов, а с этой придумкой будет аж восемнадцать на каждый пистоль.
Я только улыбнулся. Снял с себя разгрузку, положил на стол и принес свой трофейный Кольт Нэви. Пользовался им мало, но видел, как Яков на револьверы глядел — как ребенок на пряник.
Положил Кольт перед ним.
— Владей, Яков Михалыч. Револьвер надежный.
Яков замер, будто боялся дотронуться.
— Да ты… чего… — начал он, потом осекся.
— Подарок. За науку твою. За то, что плечо всегда подставляешь, в трудную минуту.
— Ну, Гриша ты и дал… — тихо сказал он, беря Кольт в руки. — Благодарствую.
— Вот и ты туда же, — крякнул дед.
— Дедушка, — вмешалась Аленка. — Не ворчи. Пойдем чай пить.
Дед глянул на нее, прищурился и усмехнулся в усы.
— Цыц, девка.
— Чуть не забыл, — сказал Яков. — Это еще от Игнатия Петрова.
Я взял письмо от оружейника, пробежался глазами. Писал, что винтовку Шарпс достать оказалось непросто, но дело сладилось. В декабре должны привезти в Пятигорск.
— Что там? — не выдержал дед.
— Пишет: нашел винтовку. В декабре привезут.
— Еще одна железяка… — вздохнул дед. — Ты когда-нибудь угомонишься?
Мы с Яковом расхохотались.
К вечеру, когда уже темнеть начало, во двор вошел посыльный от атамана.
— Здравы будьте, хозяева. Прохорова Григория атаман требует: поутру явиться.
Мы с дедом переглянулись. Я пожал плечами.
— Ишь ты, — протянул старик. — Ты там ничего опять не учудил?
  
— Да вроде нет, — буркнул я.
Утром встал чуть раньше обычного. Шашку повесил на пояс, а перевязь с кобурами решил не надевать — не хотелось с порога объясняться Гавриле Трофимычу.