Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

Дед перевел взгляд на Аслана. Тот как раз входил в горницу, руки о холстину вытирал — видно, слушал снаружи.
— Заходи, джигит, — махнул ему дед. — Разговор у нас семейный будет. Коли ты уже нам человек не чужой.
Мы расселись вокруг стола. Аленка пристроилась ближе к печи, но уши, понятно, на нашей стороне. Машка вообще глазами хлопает, как совенок.
Дед постучал костяшками по столешнице.
  
— Ты, Аслан, вот что… — начал он. — Не первый день под нашей крышей живешь. В бою с Гришей рядом стоял. Я к тебе пригляделся. Муж ты достойный. Червоточины не приметил. Только время нынче такое: мало шашкой махать да порох жечь — уклад соблюдать надо. А коли ты и вправду осесть на земле этой хочешь, да породниться с родом нашим… вопрос веры во главе угла.
Аслан чуть побледнел, но глаз не отвел.
— Дед Игнат, — сказал он негромко. Помолчал миг, будто подбирал слова.
— Мать моя, царство ей Небесное, была из казачек. В православной вере воспитана. А то, что ее силком в полон увели в юности, — не ее вина. Отец мой был мусульманин. Я его уважаю, и матушку мою он любил. Как они сошлись — мне не ведомо. Их обоих уже нет. В ауле, который я с детства домом считал, мне не рады. Братья по отцу полукровкой зовут… да не в крови тут дело, — он стиснул челюсть. — Жадность. Не хотят, чтобы я главным наследником стал, как старший сын.
Он чуть перевел дыхание и продолжил ровнее:
— Я много думал. О мести… о семье… о вере. От вас за это время я только добро видел. И впервые в своей жизни узнал, как жить в настоящей семье.
В хате стало тихо. Даже печь, казалось, потрескивать перестала.
— Поэтому хочу принять веру предков моей матери. Христиане и мусульмане — люди книги. И в Коране и Библии общего очень много. Кому нужно людей с разной верой лбами сталкивать — я не ведаю. Началось это давно и, видно, скоро не кончится. Но если мне предстоит выбирать между семьей и верой… я выбираю семью. И веру готов сменить. Чтобы и перед Богом, и перед людьми, и перед собой быть честным.
Аслан поднял голову.
— Если станичники не прогонят меня… прошу принять меня в вашу веру. И еще прошу руки Алены. Машеньку стану воспитывать, как дочь родную. А даст Господь — Алена мне и сыновей народит.
У Аленки ложка выскользнула из пальцев и звякнула о миску. Она вспыхнула, но взгляд не спрятала.
Дед встал. Обошел стол и остановился напротив Аслана. Смотрел долго, пристально.
— Значит, решил, — хмыкнул Игнат. — Это правильно.
Он положил ладонь Аслану на плечо.
— Крещение — дело не шуточное. Батюшку позовем, потолкуем. Он разумнее нас скажет — как и когда. Ты ему все расскажешь… может, и родственников по матери сыщем, если живы.
Потом дед повернулся к Аленке.
— А ты что скажешь, внучка? Силой тебя никто замуж не спроваживает.
Она сглотнула, вытерла руки о передник.
— Я… не против, дедушка, — выговорила наконец. — Раз Аслан… и коли ты благословишь — я согласна.
Дед кивнул. Перекрестился неторопливо.
— Ну, ежели так… значит, по уму сделаем. Сначала вопрос крещения решим. Потом — помолвка. А свадьбу… — он прищурился, прикидывая, — на осень следующего года. После жатвы, ближе к Покрову. До той поры у вас время будет друг к другу присмотреться.
Он протянул руку Аслану. Тот крепко пожал.
— Слово держать умеешь, джигит?
— Умею, — спокойно ответил Аслан.
— Тогда считай, что заручились, — подвел итог дед. — Остальное батюшка лучше ведает.
Аленка всхлипнула — и тут же улыбнулась. Машка зашептала ей что-то в ухо, но та только отмахнулась. Статус у девушки теперь другой: не вдова, а невеста. А это в станице значит немало.
Под вечер, когда шум в хате улегся, дед по обыкновению выбрался на завалинку. Я, понятно, за ним.
Воздух стоял сыроватый, ноябрьский. С площади еще доносился гул — обсуждали новости, награды, будущие перемены.
— Сядь, Гриша, — сказал дед. — Побалакаем.
Он не спеша набил трубку, запалил, втянул дым. Потом сказал:
— Гляжу на тебя, внучек, и думаю: шустро жизнь повернулась. Еще недавно под ногами путался, а теперь — взрослым, почитай, признали. И не кто-нибудь, а сам наказной атаман бумагу дал.
Дед выпустил клуб дыма, посмотрел в темноту, куда улица уходила.
— Ты лихо взял… только не всегда так просто будет. То варнаков нашел, то горцев спеленал. На каждого доброго воина другой найдется — еще добрей. И врагов своих, Гриша, недооценивать нельзя.
Я молча кивнул.
— Мой прадед двоюродный выходит, Семен Прохоров, — продолжал Игнат, — с французом воевал. Они на Дону жили. Наши то терские линейные тогда стояли в Грузии против турок, да персов. А вот донцы лихо рубились. Французов тогда гнали… аж до самого Парижу.
Он усмехнулся краешком рта.
— Рассказывал, — дед выпустил струйку дыма, — как наши казаки по всяким там ихним землям шастали. Французскую кавалерию гоняли и в хвост и в гриву. И командование армии русской казачков на самые сложные участки бросало. А вот французы энти, против нашего брата польских уланов кидали. Бедовый, и отчаянный народ эти пшеки, Гриша.
Он усмехнулся краешком рта.
— И резались славяне меж собой, уже не в первый раз за чужие интересы. И для брата казака нашего, Гриша уланы те почитай были самым сложным противником. Вот и мотай на ус.
Я подумал, что и в моем времени все осталось на своих местах.
— Вот, как война с французом кончилась. Тогда прадед мой вернулся с Грузии и посадил яблони те.
«Да, дела…— подумал я, — оказывается у садов тех история длинная. И, по совести, надо их обязательно до ума довести. Так и для живых хорошо и память предков не сотрется!»
— Чего задумался, внучек, давай уже ступай спать, завтра поди дел опять невпроворот!
— Да дедушка, ты прав! Дел предстоит немало!
  
Глава 23
 
Ноябрьские встречи
 
Наступило 25 ноября 1860 года. Градусника у нас, понятное дело, нет, но по ощущениям днем градусов пять тепла. Ночью уже прихватывает всерьез: по утрам земля звенит коркой. Зима подбирается. Скоро можно будет ледник набивать.
— Гриша, — сказал дед за завтраком, — Семен Тарасов заглядывал, пока ты вокруг станицы носился.
— Чего хотел?
— Просил, чтобы ты сегодня зашел, коли получится.
— Случилось что?
— Не похоже. Поговорить, видать, хочет.
— Добре. Схожу, мне не трудно.
К обеду я уже шел к дому Тарасовых.
— Здорово дневали, хозяева! — крикнул я.
Выглянул Семен.
— Слава Богу, Гриша, — кивнул он. — Проходи в хату, поджидали тебя.
— Марфа! — окликнул хозяин в сторону избы. — Гостя встречай.
На пороге показалась казачка средних лет: румяная, в чистом переднике, с внимательным, добрым взглядом.
— Ох, батюшки… — всплеснула руками. — Проходи, проходи.
Устинья стояла у печи, с рушником в руках. Щеки розовые, глаза живые. И главное — взгляд уже не тот затравленный, что был раньше.
— Здорово живете, Устинья, — сказал я, улыбаясь. — Как здоровьице?
— Слава Богу, Григорий, — ответила она и чуть смутилась.
— Садись, Гриша, садись, — засуетился Семен. — Марфа, неси на стол.
Пока хозяйка хлопотала, Семен заговорил, будто давно готовился.
— Мы тебе, Григорий, спасибо сказать хотим, по-человечески. Ты, может, и не понимаешь, какое дело для нашей семьи сделал.
Он глянул на дочь, потом снова на меня.
— Дядька Семен, будет вам, — отмахнулся я. — Говорено уже: старое поминать не станем.
Марфа поставила тарелки, хлеб, кружки. Мы принялись за щи. И тут в дверях показался еще один гость.
Высокий, плечистый парень, лет под двадцать, может, чуть больше. Темно-серая черкеска, волосы приглажены. Вошел — и на полшаге запнулся, увидев меня.
  
— А вот и Егор наш, — оживился Семен. — Леднов. Из Боровской. Жених Устиньи.
Парень кивнул.
— Здрав будь, казачонок, — сказал он. — Слыхал про тебя.
— И тебе поздорову, Егор.
Устинья улыбнулась — тихо, но так, что сразу ясно: за спиной у нее теперь есть опора.