Казачонок 1860. Том 2 (СИ)
— Скажешь, что клопов травишь, — пожал я плечами. — Думается, не захочет народ в комнате с отравой ночевать, объедет десятой дорогой. Да и правда ночь уже, думается зря по этому вопросу переживаем.
Степан ухмыльнулся криво.
— А, во-вторых, — продолжил я, — надо придумать такое место, куда и сам черт не догадается заглянуть, если вдруг с обыском придут.
Я посмотрел на печь. Потом — на подполье: люк возле стены, прикрытый половиком.
— У тебя погреб сухой?
— Сухой, — кивнул Степан. — Там картошка да соленья.
— Отлично, — сказал я. — Значит, будем делать Лагутину «Ласточкино гнездо» там, — усмехнулся краем губ.
— Шутки шутками, — зевнул Степан, — но ночь уж на дворе. Ты бы отдохнул, Гриш.
— Отдохнем, когда во двор жандармы вломятся, — буркнул я. — Раз уж про погреб молвил, тянуть нельзя. Завтра может быть поздно.
Степан Михалыч скривился.
— Пошли, — махнул я. — Сначала погреб покажи.
В сенях пахнуло сыростью. Отодвинули половик, подняли скрипучий люк.
Из темной дыры дохнуло прохладой. Запах картошки, капусты, лука.
— Ну, не пещера Али-Бабы, — пробормотал я. — Но пойдет для сельской местности.
Степан опустился первым по приставной лестнице.
Я — за ним, подсвечивая керосиновой лампой.
Погреб оказался небольшим, но чистым. По стенам — дощатые полки, на них ряды горшков, кадушки, мешки.
— Вон там, справа, место есть, — показал Степан. — Можем пару мешков убрать, да доску настелить. Есть у меня подходящие в сарае, и пилить не надо будет.
— Мало, — покачал я головой. — Ему лежать придется не час и не два. Надо, чтоб и не мерз. Тюфяк лучше из соломы под него, да и одеял пару.
Мы еще минут десять переставляли мешки, освобождая угол. Сдвинули кадку с капустой, старый ящик с морковью, вытащили наверх, в сени.
Потом Степан принес широкие доски. Их постелили в углу, поперек кирпичного выступа.
— Лежанка, конечно, не господская, — хмыкнул я. — Но лучше, чем на голой земле. Сверху еще тюфяк положим.
— Одеяла дам, — сразу откликнулся Степан.
— Давай одно потеплее, а одно полегче, — добавил я. — Нам нужно, чтобы он не вспотел и не замерз. Прохладно здесь все-таки, для раненого худо, особенно если жар начнется. Но выхода нет, почитай.
Я осмотрелся еще раз. Низкий потолок, маленькие отдушины под самым перекрытием — воздух хотя бы немного ходит.
— Сойдет, — выдохнул я наконец. — Вот тебе и «Ласточкино гнездо».
— Спать хочешь? — спросил Степан, глядя мне в глаза.
— Хочу, — честно сказал я. — Но сначала Лагутина перетащим. И все следы в горнице уберем.
Алексей лежал так же, как мы его оставили. Только дыхание стало глубже, ровнее.
— Лагутин, — тронул я его за плечо. — Алексей, очнись.
Он застонал, шевельнулся, открыл один глаз.
— Опять… резать будешь? — хрипло поинтересовался он.
— Нет, — усмехнулся я. — На этот раз только перевозка. Надо тебя в укромное место спрятать, пока сюда друзья твои закадычные не явились.
— Куда… еще? — спросил он, пытаясь приподнять голову.
— В погреб, — честно сказал я. — «Ласточкино гнездо» приготовили, все как ты и просил.
Он даже попытался ухмыльнуться, но вышло криво.
— Похоже, выбора нет, — пробормотал Алексей.
— Вот и добре, — подытожил я. — Степан, бери за плечи болезного. Только аккуратнее, шов свежий. Я ноги буду придерживать.
Поднимать его было тяжело. Надо было держать так, чтобы рана не открылась.
— Раз, два, взяли, — скомандовал я.
Алексей застонал, но зубы стиснул. Пару раз дыхание сбивалось — тогда я останавливался и ждал, пока Алексей придет в себя.
— Еще немного, — ворчал я. — Терпи.
До сеней дотащили кое-как. Люк в погреб уже был открыт, лестница поставлена.
— Михалыч, ты вниз первым, — велел я. — Встанешь, руки приготовь. Я тебе его спускать буду. Только смотри, не урони.
— Да не уроню я, не баба на сносях, чай, — проворчал Степан и спустился.
Я, стоя на коленях, удерживал Лагутина за плечи. Он выдохнул сквозь зубы:
— Ну ты и изувер, казак…
— Ежели не понравилось, потом жалобу в канцелярию напишешь, — отозвался я. — А теперь давай, пошел.
Мы понемногу спустили его вниз, Степан подхватил. Потом и я сам слез по лестнице.
На досках разместился тюфяк, набитый свежей соломой. Уложили Алексея на эту лежанку, сверху набросили одеяло.
— Ноги прикрой, — сказал я, — а грудь пусть дышит. Тут и так прохладно.
Он смотрел в потолок мутным взглядом.
— Спасибо… — прошептал он. — Если выживу, Гриша, не забуду.
— Куда ты денешься, Лагутин, — отмахнулся я.
Лицо у него уже чуть порозовело, но боль никуда не делась. Он дернулся, еще раз застонал — и отключился, провалившись в сон. Я на всякий случай потрогал шею, проверяя пульс. Он был ровный, хоть и учащенный.
— Жив, — сказал я тихо.
— Давай, Михалыч, немного осталось, — добавил я.
Минут двадцать мы с ним носились между залом, комнатой и сенями. Старые окровавленные повязки скинули в печь — скоро они сгорят вместе с мусором. Пол протерли горячей водой с золой. Я сам работал тряпкой, чтобы пятен не осталось и запах не стоял.
— Вон, в углу еще, — показал я. — Если жандарм глазастый попадется — может и прицепиться.
— Да чтоб им… — буркнул Степан, но проверил все еще разок.
Когда закончили, в горнице осталось только слабое амбре лекарств да самогона, но крови видно не было. Открыли ставни, чтобы хорошенько проветрить.
* * *— Сил нет, — честно признался он. — Словно вола таскал на плечах по станице.
— Это да, Михалыч. Спасибо тебе, большое дело сделали. Я в долгу не останусь.
Степан ничего не ответил, только кивнул, потерев натруженную раненую ногу.
— Чаю бы, — добавил я. — Горячего. И поспать. Я же с Волынской, почитай, более суток назад выехал, да и дорога была нелегкая, глаза слипаются.
— Щас, — Степан поднялся, налил из самовара. — Пей, горячий еще. Сейчас похлебать принесу.
Чай и правда был горячий. Тепло растеклось по груди. Я машинально достал часы — свои трофейные, с латунной крышкой. Щелкнул, глянул на циферблат.
— Почитай пять утра, — пробормотал я.
— Спи хоть цельный день, Гриша, — попытался ободрить Степан.
— Дай Бог, — зевнул я. — Комната, думаю, уже проветрилась. Надо окно закрыть, а то околею.
Мы еще раз прошлись, проверили, нет ли следов от Лагутина. И я наконец позволил себе снять сапоги и присесть на кровать в маленькой комнате, где прежде лежал Алексей.
— Гриш, — заглянул он в дверь. — Если что… разбудить?
— Угу. Коли пожар — ну или гости нежданные, — буркнул я, закидывая руку под голову.
— Понял, — кивнул он и исчез.
Я успел только подумать, что подушка у него как кирпич, и провалился в сон.
* * *Проснулся от звука. Сначала почудилось во сне, будто кто-то лупит кувалдой по железу. Потом сон ушел, и удар повторился уже в реальности. Глухой, тяжелый стук в ворота.
Я рывком подскочил с кровати. Пару секунд не понимая, где нахожусь — видимо, накопившаяся усталость сказывалась. Потом вспомнил: Пятигорск, Горячеводская, постоялый двор, Лагутин в погребе.
Стук повторился, уже настойчивее. Где-то в сенях зашаркал Михалыч, натягивая сапоги.
— Кто там, леший вас дери? — донеслось его сонное бурчание.
Я уже был на ногах, натягивал сапоги, когда услышал чужой громкий властный голос:
— Отворяй, хозяин!
Глава 16
Игра в прятки
Голос звучал так, что ясно было — это не новые постояльцы. Степан Михалыч, чертыхаясь, пошлепал к воротам, прихрамывая. Я отошел от стола, поднялся к окну и прильнул к щели в занавеске.
За воротами кто-то представился громко. Слов я не расслышал, но манеру уловил — знакомая. Степан открыл створку ворот.
— Доброе утро! Вчера, господин ротмистр, я уж говаривал, — донесся его голос. — Без атамана никаких обысков здесь не будет. Так уж заведено.