Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

Я на миг представил, как Яков, узнав, что я снова иду один, начнет ворчать и материться вполголоса.
— Будь спокоен, Гаврила Трофимыч, — сказал я. — Я и сам до Пятигорска доберусь, не впервой. Дорогу знаю, людей тоже. Справлюсь.
— Ладно, — наконец выдохнул он и протянул мне письмо Афанасьева. — Береги голову, Гришка. У меня запасной для тебя нет.
— Постараюсь, — ответил я.
  
Я аккуратно сложил письмо и убрал за пазуху. Поблагодарил атамана, распрощался и вышел из правления.
Холодный воздух ударил в лицо.
«Четвертого, значит, быть как штык, — подумал я. — Ну что, Андрей Павлович, видать, судьба нам еще раз пересечься».
Времени на раскачку особо не было. Три дня — это не так уж много, если по дороге что-нибудь пойдет не так.
«Ладно, — прикинул я, спускаясь с крыльца, — сегодня подготовлюсь как следует, а выезжать буду завтра, еще до рассвета. Потороплюсь — к ночи второго уже буду в Пятигорске. А если, где и заночевать придется, все равно к четвертому поспею».
* * *
Вечером мы с дедом еще раз все обговорили. Он слушал молча, покачивал головой и только в конце буркнул:
— Раз слово дадено — ступай. Да голову не теряй.
Аленка сдержалась, чтобы не начать причитать, губы сжала. Аслан тоже виду не подал, только плечи как-то незаметно напряг. Восстанавливался он, к сожалению, не так быстро, как я. Да и состояние, в котором я тогда приволок горца в станицу, было очень плохое. Но поначалу он тоже порывался со мной ехать.
— Гриша, давай я с тобой поеду!
— Тут, Аслан, останься. За дедом и Аленкой приглядишь. А я не в первый раз, — попытался я всех успокоить. — Съезжу, потолкую с Афанасьевым — и вернусь.
— Смотри у меня, — проворчал дед, но спорить больше не стал.
Начал собираться. Сначала прошелся по своим запасам. Не хотелось тащить с собой лишнее, но и упускать возможность подзаработать в Пятигорске было глупо.
Я вытащил из сундука аккуратно смотанные ремни с кинжалами, один горский пистоль, пару почти новых ножей. Нашлись еще и несколько мелочей — серебряные пряжки, пара колец, один потемневший от времени перстень. Да три ружья приготовил на продажу. Все это давно ждало своего часа.
«Заодно и проверю, сколько там местные перекупщики нынче дают, — подумал я. — Лишняя деньга в доме не помешает».
Отобрал все, что нужно, в дорогу и на продажу.
В дорожные сумы пошли: сменная рубаха, чистые портянки, аккуратно свернутая шинель, небольшой мешочек с крупой и солью, ломоть сала, свежий каравай. Аленка еще подсунула узелок с пирожками.
— Чтоб по дороге не на сухарях одних сидел, — сказала она и отвернулась к печи.
Лошадей брать решил обеих, еще раз осмотрел сбрую. Звездочка будет под седло, Ласточка — под вьюк. Эти двое уже привыкли друг к другу, да и ко мне тоже. Менять их через каждые пять верст, гоняя по очереди, было куда разумнее, чем гнать одну до упаду, раз уж решил за день добраться.
«Дорога знакомая, — крутилось в голове. — Но расслабляться нельзя. Ноябрь — не май месяц: подмерзнет колея, конь поскользнется — и привет».
Выезжать решил еще до рассвета. Дед поднялся вместе со мной, хотя я и уговаривал его поспать. В хате горела керосиновая лампа, в печи догорали угли.
Аленка подала мне кружку горячего чая и кусок хлеба.
— Береги себя, — тихо сказала она, когда я уже одевал бурку.
— Не переживайте вы так, — отмахнулся я.
Небо еще было черным, только над горами на востоке едва-едва посветлело. В станице стояла сонная тишина: изредка брехнет собака, где-то лязгнет засов, да в одном дворе уже рано-рано заскрипели ведра у колодца.
Я вскочил в седло, поправил повод, оглянулся. Дед стоял у ворот, сутулясь в полушубке, что я в прошлый раз привез. Аслан с Аленкой — чуть поодаль, у крыльца.
— С Богом! Ангела хранителя в дорогу! — сказал дед и перекрестил меня.
Я тронул Звездочку, Ласточка потянулась следом.
Мы тихо выехали со двора и потрусили по темной улице, к выезду из станицы. Рассвет только подкрадывался, и в этой полутьме нужно было быть внимательным.
Дорога сразу забрала все внимание: кочки, промерзшие лужи, черная блестящая колея. Звездочка шла ровно, пар из ноздрей клубами. Ласточка сзади тихонько постукивала подковами, не отставая.
Я мысленно прикидывал расстояние — где можно ускориться, где дать коням роздых, где сменить Звездочку на Ласточку.
Небо понемногу серело, горы слева и справа вылезали из темноты, как огромные тени. Слева уже чуть брезжил свет, когда над головой знакомо свистнуло. Уже можно было ускоряться, и лошади перешли на рысь.
Раздался характерный, знакомый крик.
— Ну, кто это тут у нас такой ранний? — пробормотал я, задирая голову.
Хан описал круг над дорогой, легко сложил крылья и, не особенно стесняясь, плюхнулся мне на левую руку в перчатке. Звездочка дернулась, фыркнула и попыталась уйти в сторону.
— Тише, красавица, свой это попугай, — я потянул повод, пригладил гриву. — Не ест он лошадей. По крайней мере, пока.
Хан недовольно щелкнул клювом, попытался клюнуть меня в нос. Я краем глаза видел его желтый глаз — живой, внимательный.
— Ага, понял, — усмехнулся я. — Тоже в дорогу собрался? А завтрак кто тебе собирать должен?
Я достал из сундука кусок мяса, поднес на ладони. Сокол дернулся, клюнул ловко, одним движением. И снова уставился на меня, чуть наклонив голову.
— Не наглей, товарищ, — сказал я. — У тебя диета.
Он возмущенно прощебетал что-то, но все же схватил мясо, расправил крылья и перелетел на ближайшее дерево у дороги, устроился на ветке.
— Ладно, лопай и следи давай, — пробормотал я. — Раз уж взялся за разведку.
* * *
Часа через два дорога вывела к броду через небольшую речушку. Звук воды был слышен еще издали: ее стало гораздо больше, чем летом. В жару этот ручей проезжал не напрягаясь. И видать, сейчас вода ледяная, да еще и течение бурное. По берегам серели голые кусты, кое-где валялись обломки веток.
Ноябрь давал о себе знать. Вода темная, у самого берега — ледяная крошка.
Я уже собирался переправляться, как Звездочка сама замедлила шаг и фыркнула.
Впереди, чуть ниже по течению, показалась телега. Ее явно снесло. Стояла почти поперек русла: одним колесом еще на мели, другим уже в воде.
Лошади рвались, бились в упряжке. Вода била им по брюху, чуть ниже груди. Из кузова доносился детский визг.
— Мать вашу… — сорвалось у меня.
Я подогнал Звездочку. Ближе картина стала еще «веселее».
Казаки с такими лицами обычно матерятся, как сапожники, но этот только молча упирался. Стоял в ледяной воде, ухватившись за хомут ближайшей лошади. Пытался развернуть ее грудью к берегу, а та дурында, обезумев, рвалась вперед, на глубину.
В телеге трое детей — двое поменьше, один постарше, лет десяти. Все вцепились в борта, глаза круглые.
— Эй! — крикнул я. — Стой, не дергай!
Он только головой дернул, но послушался, замер, тяжело дыша.
Я за пару движений соскочил на землю, подвел коней к ближайшему кустарнику. Быстро намотал поводья на ветки, проверил, чтобы не сорвались.
Хан над головой снова крикнул, заложил круг, как будто тоже нервничал.
— Сиди, разведчик, — бросил я наверх и уже на ходу сдернул с себя бурку.
Пояс с кинжалом и револьвером тоже пошел на мерзлую землю. В воде лишний вес ни к чему.
— Эй, хозяин! — крикнул я, уже подбегая к кромке. — Нож есть под рукой?
— Есть, конечно! — он, не отпуская лошадь, кивнул на пояс у себя.
У берега вода показалась терпимой, по щиколотку. Но стоило шагнуть дальше, как ледяные иглы вонзились в ноги.
  
Дыхание перехватило.
— Постромки резать надо, слышишь? — крикнул я ему прямо в ухо. — Эту держи за хомут, а вторую сейчас отпустим, пусть сама на мель уйдет!
Он кивнул, будто через силу, и перехватил ремни повыше.
Я перерезал одну, вторую. Лошадь дернулась, едва не вышибив из-под ног грунт, но тут же, почувствовав свободу, сама развернулась к берегу и, спотыкаясь, поплыла-пошла в сторону от телеги.