Казачонок 1860. Том 2 (СИ)

— Дед… — я перевернулся к нему. — Давно хотел спросить. Правда ли, что ты у имама Шамиля кошель увел?
Игнат Ерофеевич только фыркнул, брови полезли вверх.
— Ох ты ж… — протянул он. — Дошло и сюда, значит.
Он на миг задумался, потом махнул рукой:
— Да брешут это, внучек. На кой мне его кошель? Я тебе что, тать какой, по карманам шарить? Я тогда еще сам молодой был, только службу начал.
  
— Так выходит, и не было ничего? — уточнил я.
— Кошеля не было, — кивнул дед. — А вот самого его, Шамиля этого, видал. Несколько раз. Давненько было, лет тридцать, а то и сорок прошло. Это еще до того, как он горцев под свое знамя всерьез собирать начал, — он перевел взгляд куда-то в сторону, будто что-то вспомнил.
— Часто тогда с горцами резались, — лицо у деда сразу посуровело. — Много казаков добрых полегло, да и горцев немало. Ой, да что об этом вспоминать… — он махнул рукой, положил трубку на стол. — Былью уже поросло.
Я уже открыл рот, чтобы расспросить, но, увидев его взгляд, себя одернул. Захочет — сам расскажет.
Наскоро оделся и вышел на крыльцо. Сегодня — 1 ноября 1860 года. Ночью подморозило. По лужам — тонкая матовая корочка льда, трава у плетня прихвачена инеем. Крыша мокрая от утренней изморози, в свете солнца казалась сероватой, будто тронута сединой.
Далеко за станицей горы вырисовывались сумрачными силуэтами, на самых высоких вершинах проступали бледные пятна снега — не сплошной покров, а редкие лоскуты.
Воздух был сырой и колкий. Вдохнешь — в носу сразу щиплет, пар изо рта валит. Со дворов тянуло дымом, слышалось недовольное мычание, лай собак.
По улице лениво тянулась телега с дровами. Колеса чавкали в полузамерзшей грязи, оставляя глубокие следы. Ветер с гор — резкий, пронизывающий — пробирал сквозь рубаху.
Я втянул голову в плечи, потер ладони и повернулся обратно в дом.
Аленка накрывала на стол, шуршала по хате в своем новом платье — синем, с вышитым подолом. Пахло жареной картошкой и свежим хлебом, от одного этого запаха желудок свело.
Мы сели завтракать. Дед привычно перекрестился, поблагодарил хозяйку за пищу и только после этого потянулся к хлебу. Аслан тоже сидел за столом. После того как дед переговорил со стариками, велел ему не торопиться, ждать. Аленке старик тоже все разъяснил, поэтому и она теперь смиренно дожидалась, когда по их вопросу решение будет принято.
Я тогда еще, слушая его, задумался.
«Больно уж картина на подачу заявления в ЗАГС смахивает, как в моей прошлой жизни. Там тоже обязательно примерно месяц ждут, пока отношения официально зарегистрируют. А то мало ли — спонтанно вздумали. Вот и здесь, похоже, их маринуют по такой же программе».
Перед глазами вдруг встал штабс-капитан из секретной части штаба. Андрей Павлович Афанасьев: подтянутый, спокойный, с внимательным взглядом. Как там его рана заживает? Уже должен был восстановиться да выехать в Ставрополь. Надеюсь, у него все будет ладно. Глядишь, когда-нибудь еще свидимся.
Я только успел опустошить свою миску, как во дворе послышался голос.
— Кто это с утра пораньше? — дед вскинул голову.
В сенях застучали каблуки, дверь приоткрылась, и на пороге показался молодой казак.
— Здорово ночевали! — бодро поздоровался он с порога.
Зайдя в хату, он прикрыл за собой дверь, перекрестился на образа в углу, а потом не удержался и бросил взгляд на Аленку.
Она в этом платье и правда была хороша — хоть сейчас на ярмарку веди. Щеки в румянце, волосы убраны, у печи крутится, ухватом ворочает чугун, от которого пар клубами валит. Аслан, срисовав этот взгляд, сразу нахмурился.
— И тебе поздорову, Анисим, — ответил дед. — Садись к столу.
— Благодарствую, хозяева, да некогда совсем, — он покачал головой, сжимая в руках папаху. — Служба…
Он помялся на месте, перевел взгляд с деда на меня.
— По делу я, — наконец выдохнул. — Тебя атаман вызывает. По какому такому делу, не ведаю, ты уж там сам поспрошай. Да долго не тяни, поспешить велено.
Мы с дедом переглянулись. Я только плечами пожал.
За последние месяцы у нас с атаманом Строевым дел набралось немало: Пятигорск, хутор под горой, лавка Лапидуса, оружейная история, наш лавочник Костров, Лещинский. Но чего именно сейчас от меня надобно станичному атаману — ума не приложу.
— Ну, коли Гаврила Трофимыч зовет — нечего языком чесать, — дед тяжело поднялся со скамьи. — Доешь потом, ступай.
— Понял, — кивнул я.
Я быстро умылся, сменил рубаху и начал собираться. Натянул бешмет, сверху — темную черкеску, застегнул и расправил.
Пояс затянул потуже. К нему приторочил кинжал, шашку просто так я носить пока не мог, возраст не позволял, только в боевой обстановке дозволялось. Потрогал рукой кобуру с револьвером, убедился, что все на месте, и только потом нахлобучил папаху поглубже, чтобы ветер с гор не задувал.
— Ступай, внучек, — дед смотрел испытующе.
— Надеюсь, скоро вернусь, дедушка, — буркнул я.
Вдохнул холодный воздух, поправил ремень и направился в сторону станичного правления. Станица только просыпалась. Из-за плетня доносилось мычание, где-то хлопнула калитка, мальчишка гнал корову по улице, спотыкаясь.
Когда вошел в правление, снял папаху и шагнул ближе к столу:
— Здрав будь, Гаврила Трофимыч.
— И тебе поздорову, Григорий, — кивнул он.
В правлении было прохладно. В углу теплилась печка, но толком еще не растопили, видать. На столе перед атаманом лежала раскрытая книга, чернильница и пара сложенных бумаг.
— Да вот дело появилось, — прищурился Строев, глядя чуть поверх меня, будто прикидывал, с какой стороны подступиться. — Не догадываешься сам?
— В головы лезть не умею, — развел я руками. — А как научусь — вам первому и скажу.
Атаман расхохотался, даже по столу ладонью хлопнул.
— Весельчак же ты, Гришка, — покачал он головой. — Не соскучишься с тобой.
Атаман тут же посерьезнел, провел ладонью по усам.
— Я уж, грешным делом, думал — все, тишина, кончилась эта морока, — медленно проговорил он. — Ан нет. Дела старые, в которые ты влез, никак не отпускают.
— И что же им опять надобно, этим делам? — чуть наклонил голову. — Я вроде нигде не нагрешил… или… — специально сделал вид, что задумался.
— Или что? — приподнял бровь атаман.
— Да нет, другое, — хохотнул я, отмахнувшись.
— Да ну тебя, — махнул он рукой, но уголки губ дернулись.
Он порылся в бумагах, достал сложенный вдвое лист и, не разворачивая, повертел в пальцах.
— В общем так, Гришка, — сказал он уже официальным тоном. — Письмо пришло от Афанасьева.
Я невольно выпрямился — только ведь вспоминал штабс-капитана.
— Подробно он ничего не пишет, — продолжал Строев. — Да вот только видеть тебя хотел. По какой причине — не ведаю. Может, сам скажешь, посвятишь?
— Да нечего мне скрывать, атаман, — я покачал головой. — Все, что произошло, я вам уже сказывал. И про Ставрополь, и про Георгиевск, и свои мысли насчет возможного увольнения Афанасьева со службы.
На миг перед глазами встал Андрей Павлович — бледный, в госпитале, с перевязанным боком.
— Что он, приехать хочет? — уточнил я.
— В том-то и дело, что не пишет, — Строев наконец развернул лист, мельком пробежался по строкам. — Тут он меня просит, чтобы я тебя, значит, в Пятигорск направил.
Он постучал костяшкой пальца по строчке:
— И чтобы четвертого ноября ты там был как штык, на постоялом дворе у Степана Михалыча в Горячеводской. Вот и все послание.
Я на секунду прикинул в уме:
«Сегодня первое. Три дня в запасе. Маршрут знакомый, дорогу знаю. Если без глупостей — вполне реально».
— Ну, коли нужно, так не грех и скататься, — сказал я вслух. — Дурью штабс-капитан уж точно маяться не станет.
  
— Угу, — хмыкнул Строев. — Только вот с тобой Якова в этот раз отправить никак не могу.
Он откинулся на стуле, тяжело вздохнул.
— Заняты они у меня ближайшие две седьмицы, — пояснил он. — Дело важное, без пластунов никуда.