Чернобыль, любовь моя
Около шести мы услышали шорох и шум за дверью. Оказывается, в квартире кроме нас жили еще люди. Видимо, всю ночь мы мешали им спать, а теперь они уходили на работу.
Мы проспали несколько часов, потом Володя побежал в «офис» – его в связи с приездом молодой жены отпустили с утра и до обеда, а я, наконец, осмотрелась. Первое, что я с ужасом обнаружила: белье, на котором мы спали, было, так сказать, не первой свежести – ночью при слабом свете единственной лампочки мы этого не заметили. Это мне очень не понравилось; впрочем, только из соображений гигиены – тогда я еще не догадывалась о скрытом смысле предметов в Зоне, об особенном языке их… Балконная дверь, открытая – что было вполне естественно в такую жару, – была затянута марлей от комаров. Стол рядом с ней был завален раскрытыми и запечатанными пачками печенья и вафель, часть их валялась на полу под столом. Пол был невероятно грязен, песок скрипел под ногами – видно, комнату не убирали не первую неделю… Тихонько я вышла в коридор. Там были все тот же песок и пыль. Душ принять не удалось: не было воды. К счастью, опытные обитатели соседней комнаты набрали с утра полное ведро, и я кое-как умылась, поливая себе из ковшика. Кухня была совершенно пуста – голая и малюсенькая, как ящик, с обрубками труб, торчавшими в местах, где должны были стоять плита и раковина. Вторая комната была заперта.
Вскоре Володя вернулся за мной, и мы пошли звонить – туда, где он сейчас официально живет. Идти нужно через весь город: коммуникации после аварии новые, автоматов на улицах нет, а телефоны стоят только в квартирах начальства. Мой муж – не начальство, он – ведущий инженер в группе НИР, то есть научно-исследовательских работ; но в доме на улице 25 Октября, как в муравейнике, живет еще масса народа, и начальство в том числе.
* * *Ночью прошла гроза, пыль прибило, дышать стало легче. Идем по центральной улице: широкая и прямая, она уходит вдаль, и конца ей не видно.
– Это улица Кирова, она переходит в шоссе, по которому ехать на станцию и в Припять, ко мне на работу, – говорит Володя.
С одной стороны – редкие современные дома-коробки и между ними деревянные домишки за заборами, сады; по другую сторону – огромный низкий барак («Это – столовая»), магазин, такие же серые некрасивые строения и халупы, и тянется трубопровод: очень толстые черные трубы в два ряда. Обочины широкие, песчаные. Песок кое-где, как дырявым покрывалом, затянут остатками какого-то специфического состава.
– Это – латекс, – объясняет Володя. – Специальная смола, которая скрепляет песок, чтобы его не носило ветром. Только, видно, давно заливали, к последнему приезду Правительственной комиссии, наверное… А вон, видишь, другой род дезактивации осуществляют!
– Где, где?
Володя показывает пальцем на проезжающую мимо поливальную машину, которая обрызгивает водой асфальт посередине дороги.
Время от времени мимо нас проскакивают, пыля, грузовики, фургоны и редкие легковушки. Городского транспорта в Зоне нет, тех, кто работает на станции или в Припяти, отвозят по утрам и после смены автобусы «Комбината».
– Вообще-то, машину легко взять, из тех, что были брошены в Припяти во время эвакуации. Там много машин осталось, потому что они были «грязные» и вывозить их запретили. Правда, потом их стали угонять… Говорят, четыреста машин исчезло из Зоны. Их разбирали на запчасти и продавали в Киеве и в других местах на черном рынке… Ну, а из тех, что остались, самые чистые – нам выдают. У Гриши, моего начальника, есть «жигули», мы на них на работу ездим.
Следовательно, те, у кого нет в Зоне машины, ходят здесь пешком… Навстречу попадаются, поодиночке и группами, все те же люди в неопрятных робах. Кроме казенных костюмов, никаких защитных средств у них не видно; впрочем, на дороге одиноко торчит милиционер в респираторе. Я смотрю на них с благоговением, они оглядываются на меня с любопытством. Над головой то и дело раздается клекот вертолетов – этот звук мне почему-то неприятен, он вызывает нарастающее ощущение тревоги.
* * *Улица 25 Октября огибает Чернобыль со стороны реки, параллельно набережной, где, говорят, довольно «грязно». На обочине – земляной вал, не только из земли, но и из разного мусора, закрытый полиэтиленовой пленкой, кое-где целой, а в основном уже рваной – видно, еще год назад ее положили.
– Вот и мой дом, – радостно сообщает Володя.
За калиткой – дорожка, скамейка и утопающая в зелени «вилла» с крылечком. Внутри «виллы» – четыре комнаты, и живут здесь две супружеские пары, девушка по имени Тамара и несколько мужиков, спят во всех углах, вплоть до веранды и кладовки. Я звоню Троицкому, он:
– Подходи к зданию Правительственной комиссии. Найдешь?
– Попробую. Я буду в коричневой кофте, а вы?
– Ну, меня не заметить трудно, у меня рост – метр девяносто пять.
Пересказываю Володе, он приходит в восторг: «Это же самое лучшее здание в Чернобыле!»
Улица Богдана Хмельницкого… Она должна быть где-то в глубине брошенного города, там, где белые частные дома и булыжник вместо асфальта. Я иду, вчитываясь в названия на табличках, одна по совершенно незнакомым и совершенно пустым улицам… Впрочем, недолго иду: рядом тормозит желтый «жигуленок», в нем четверо ликвидаторов, предлагают подвезти. Я втискиваюсь пятой, и меня привозят на нужную улицу с намеками на дальнейшее знакомство с «самой красивой девушкой Чернобыля».
Сажусь на скамейку перед большим деревянным финским домом: два подъезда, желтые стены, дымчатые стекла, территория вылизана, кажется, до блеска – впервые в Зоне вижу, что чисто. Собираюсь закурить…
– Девушка, здесь нельзя сидеть, на этой скамейке очень высокая радиация! – какие-то ребята в защитных костюмах проходят мимо к машине.
В интонации я уловила издевку, поэтому сижу, не двигаюсь с места, но внутри тут же созревает беспокойство. Защитные куртки выезжают, притормаживают рядом и высовываются из машины:
– Девушка, мы ведь серьезно вам говорим, здесь опасно сидеть!
Я вскакиваю. Шутники громко ржут, довольные произведенным эффектом, я запоздало говорю вслед, что нехорошо издеваться над женщинами… Появляется странный, костлявый и длинный парень с лицом, обтянутым кожей землистого цвета, идет ко мне.
– Это вы – от Сунгоркина?
– Да, а это вы – Владислав Леонидович?
– Нет, я – Дементьев, а Троицкий вот.
Троицкий, действительно высокий, на вид лет сорока и довольно представительный, выходит вслед за ним из дымчатых дверей.
В их доме, который одновременно является рабочим местом, этаким филиалом отдела, мы пьем чай, курим, и я рассказываю о своем журналистском прошлом и «декабристском» настоящем: решила ехать в Зону вслед за мужем, как жена декабриста, согласна, в общем, на любую работу, хотя, конечно, хотелось бы…
Два журналиста (Дементьев оказывается бывшим собкором «Комсомолки») загораются идеей взять меня в отдел, себе в помощь. Троицкий обещает завтра утром, до начала работы, поговорить с «шефом», предложить ему мою кандидатуру. Но в штате отдела соответствующих мест действительно нет, есть только вакансии горничных в здании Правкомиссии. Я не сразу понимаю, что делают в Чернобыле горничные, и Троицкий объясняет, почему-то упорно называя их гувернантками:
– У нас там, в «желтом доме», не только бюро, а еще и гостиница, номера для министров и всяких других членов Правительственной комиссии по ликвидации последствий аварии… Но ты не волнуйся, гувернанткой, я надеюсь, останешься недолго. Что-нибудь придумаем! Мы сейчас как раз создаем в Зоне собственную газету, Витя будет главным редактором, – кивает он на Дементьева. Потом спрашивает осторожно, деликатный человек: – Это как, не страшно, если тебе придется, скажем, раковины помыть?
Я чувствую, что уже плыву, что почва уже ушла у меня из-под ног, что события уже снова несутся сами, помимо моей воли, и ситуация через секунду станет необратимой. На долю мгновения я задерживаюсь на последней мысли, даже не мысли, а ощущении, предчувствии; но медлить нельзя, и язык отвечает сам: