Чернобыль, любовь моя

– Друг, помоги, мы из Зоны! На один день вырвались, а сейчас обратно ехать!
И – о чудо! Официант меняется в лице, тон его с хамски-повелительного становится человеческим, и нас кормят обедом.
* * *
Пора в Зону.
Утром от штаба Минатомэнерго отходит спецавтобус «Комбината», он отвозит вахтовиков бесплатно прямо в Чернобыль, но мы его пропустили, и теперь нам придется добираться самим. На автовокзале за билеты – битва. Толстые бабки с корзинами и детьми музыкально орут украинские слова. Но магическое слово «зона» помогает и здесь! Володя показывает свой пропуск – у него постоянный, а мне в том самом штабе Минатомэнерго выписали разовый. Нам продают билеты без очереди.
  
Рейсовый автобус, не доезжая до Зоны, сворачивает в сторону. Мы выскакиваем на развилке, около поста автоинспекции, только дежурит на нем не милиция, а военные. Отсюда никакой общественный транспорт уже в сторону про́клятой земли не ходит. Здесь, кажется, вообще транспорт не ходит! Дорога мертвая. Еще светло, хотя уже около восьми вечера, духота, и изредка падают крупные капли дождя – кажется, вот-вот разразится гроза. Мы стоим посередине дороги: я со своими распущенными длинными волосами – от дождя они стали совсем пышными, – в открытой кремовой кофточке, легкой юбке и босоножках, Володя в летней белой куртке и с моей дорожной сумкой в руке. Я тихонько любуюсь им и жду, очень жду, когда же мы наконец доедем и окажемся вдвоем – я уже знаю, что он встретил в Припяти однокурсницу Иру и она оставила нам на время ключи от квартиры в Чернобыле, уехав ночевать к любовнику в припятское общежитие. Таким образом, у нас есть отдельная комната, а в сумке к тому же приятно побулькивают три бутылки коньяка – для нас и для Иры.
– А ты знаешь, что в Зоне пить нельзя и провозить спиртное запрещено?
– Ой, да, ты говорил… Но что же делать? Нас будут проверять?
– Да, на КПП заставляют открывать сумки, что-то вроде таможенного досмотра. Все-таки границу переезжаем!
– Они только алкоголь ищут, больше ничего?
– Ну да, им же тоже хочется… Но все прячут и все равно провозят. Хотя это риск, найдут – отберут и протокол составят, потом сообщат на работу, и будут неприятности. Впрочем, вероятно, можно как-нибудь откупиться, – говорит Вовка, пока мы рассовываем плоские четырехсотграммовые бутылки коньяка: две в его карманы, одну в мой замечательный «ридикюль», с виду крошечный, внутри – вместительный. В это время на дороге показывается зеленый армейский «бобик». Мы отчаянно голосуем, и он нас подбирает.
До Зоны уже недалеко, и теперь она стремительно приближается. Впрочем, я не чувствую ничего особенного, кроме того, что так остро и с такой страшной силой чувствую вот уже почти полгода: близость Володи, его плечо, ногу рядом с моей, под углом – его лицо, дыхание с привкусом коньяка…
«Бобик» резко тормозит. Нам нужно выходить, нас будут проверять, а машина с полковником пойдет дальше без досмотра. Здесь – контрольно-пропускной пункт, КПП. Дорогу перегораживает шлагбаум. По обе стороны от него – две неряшливые фанерные будки, и дальше, через поля, тянется проволочное заграждение. На обочине – красно-желтый знак: «ОСТОРОЖНО! РАДИАЦИЯ! Въезд на обочину запрещен!» Внутренности обжигает внезапным холодом, но тут же становится смешно: рядом с ним – огромный плакат красными буквами на белом фоне: «Товарищи! Вы въезжаете в зону “ТРЕЗВОСТИ”!» – последнее слово в кавычках! В будках бдят менты – милиция наша доблестная. Их трое. Я со своим пропуском, с липовым поручением от моей известной газеты (вчера сама напечатала на бланке, заранее украденном из приемной главного, и подпись подделала) и с коньяком в сумочке подхожу к окошку. Менты переглядываются (что их смущает?! мой вид?), один из них спрашивает, вертя в руках мои паспорт и пропуск:
– Чего это вы надумали ехать сюда?
– К мужу! – говорю я искренне, и тут же с ужасом осознаю, что им моя маленькая терминологическая ложь может показаться не столь невинной. Штампа-то у меня в паспорте нет!
Володька в отдалении бешено вращает испуганными глазами и делает вид, что он ни при чем, потому что помочь все равно не может. Я, как спасительную соломинку, сую в окошко поручение от газеты:
– Я корреспондент!
На бланке напечатано: «Тов. Петренко Н. П. направляется в пресс-центр г. Чернобыля для сбора материалов…»
Это оказывается моей главной ошибкой. Пропускать корреспондента милиция не имеет права. Необходимо сначала получить разрешение какого-то хитрого отдела со сложным названием. Менты звонят туда, там никто не отвечает. Я, уже сильно нервничая, но стараясь держать улыбочку, объясняю, что меня пригласили и ждут в Зоне… Но это бесполезно.
Тем временем Володя легко проходит «таможенный» контроль – его очень выручает, что все заняты моей проверкой. Бутылки благополучно побулькивают в его карманах, и он, приободрившись, уже с той стороны говорит:
– Да это же моя знакомая, ба! Вот так встреча! Ребята, да я ее знаю, чего вы ее задерживаете?
К этому времени «ребятам», видимо, и самим надоедает звонить по безответным телефонам. Один, зевнув, выливает в алюминиевую кружку бутылку шипящей минералки, другой вставляет в нее кипятильник. Машинально отследив их странные действия и очень удивившись, я снова делаю умоляющие глаза… и слышу, как первый тихо говорит остальным:
– Чё мы с ней тут делать-то будем, ночь скоро, везти ведь придется…
Они опять переглядываются.
– А, ладно, идите! – машет рукой тот, что держал мой паспорт, и я, счастливая, как именинница, перешагиваю… нет, перебегаю эту невидимую черту, разделившую землю… Я прохожу за заграждение.
До Чернобыля еще километров тринадцать, и в ожидании попутки, которой разрешено ездить по Зоне, мы застреваем на КПП еще на полчаса, пока, наконец, нас не подбирает грязный хозяйственный фургончик.
* * *
Перекресток. Пыльная дорога, серый асфальт, душно, гроза так и не разразилась. Уже довольно темно, горят редкие фонари, и я, слегка растерявшись, стою, озираясь, и жду Володю. Со стороны я выгляжу, наверное, как светлое пятно на дороге. Мой муж побежал искать дом, где нам предстоит остановиться.
Дом оказывается большим: пять или шесть этажей и несколько подъездов. Он одиноко возвышается как раз на перекрестке, а вокруг – странные голые пространства, кажется, пески; впрочем, ночь уже, и плохо видно. Напротив – скамеечка под единственным деревом, на ней сидят четыре мужика и курят. Они в одинаковых костюмах защитного цвета, с грубыми лицами, и рассматривают меня с нескрываемым любопытством. Я в своей кофточке-«бикини» чувствую себя неуютно, в их взглядах мне чудится бесконечное изумление, причины которого я не понимаю.
Перед дверьми – странные металлические посудины с водой, вроде мелких прямоугольных корыт.
– Дезактивация, – объясняет Володя и становится в корыто ботинками.
– А мне что делать? Я же в босоножках!
– Перешагивай.
Я перешагиваю.
Никаких указаний на номера квартир на дверях, естественно, нет, в подъездах тьма кромешная, и каждый раз приходится на ощупь карабкаться до последнего этажа, чтобы убедиться, что нужно искать в другом подъезде. С третьей попытки мы, наконец, находим «свою» квартиру.
Темный коридор. Наша дверь – направо. Мы заходим в маленькую комнату: две кровати, стол у окна, открытый балкон. Все это я замечаю мельком; потом все растворяется, исчезает; пространство и время распадаются и концентрируются на Володином лице и в нашем прерывистом дыхании… Господи! Наконец-то мы вместе, мы вдвоем, мы одни…
  
Всю ночь мы пили коньяк в этой грязной комнате, и было у меня какое-то отчаянное самоощущение. Володька рыдал, он ползал передо мной на коленях, целовал ноги.
– Прости, прости меня! – повторял он. – Я тебя так люблю! Когда я увидел твой поезд, во мне все перевернулось! Когда я увидел твой поезд… Прости меня за эту любовь…
Что-то пугающее, фантасмагорическое было в этой бурной ночи любви, и казалось мне, что не я это вовсе и что душа моя отделилась от грешного тела, парит надо мной, как в одном странном фильме Копполы, и наблюдает сверху…