Акулы из стали. Соль, сталь и румб до Норда
До сих пор вас, подводников, терпеть не могу, Эдуард, понимаешь? Я – «Буревестник», на боевом корабле, турбины, пушки, э-ге-гей, блядь, за борт не то что бескозырки с матросов, а самих матросов сдувает, на маневре зазевался – зубы долой, но ты, на бидоне своем, выходит – что? И не видать тебя почти, а ты вроде как главнее!
– Нет, Тимофей Алексеевич, то БДРМ был. Я на «Бугеле» же, и меня вы точно заметили бы. А вот мы вас – не факт, какой вы ни есть гусь!
Белый теплоход
– Ну, – поддержал Тимофея Алексеевича Женя, – тоже есть шрам на чувстве собственного достоинства от вас, чертей. Я же, – продолжил Женя после того, как выпили очередную, – на гидрографе. Вот в Мишуково, помнишь, стояли белые красивые пароходы? Так это мы! Я старпом уже, идем в море с утра, а ночью нам привозят десять каких-то ящиков. Вот, говорят, накладная, примите на борт, вот приказ передать по команде оперативного, где надо, кому надо и когда надо. Ящики секретные, руками не трогать, не кантовать, внутрь не заглядывать и сгущенку из них не есть! Ну, есть «не есть»! Люди мы военные, хоть и весь экипаж, кроме командира, старпома и штурмана, – гражданские.
Ну и вот (наливай, чо ты рот разинул?) – бороздим моря, двигаем науку, рельеф измеряем, звезды считаем. «А подать мне чай на мостик!», понимаешь. Я в белом, как на фантике конфеты «Мореход». «Мария Сергеевна, а почему чай без коньяка старпому подаете?» – как вдруг радиограмма: «”Следопыт”, следуйте в район такой-то и прямо в самом его центре такого-то числа “Кащей” у вас заберет посылку в пятнадцать ноль-ноль!» «Кащей», бл. Ну, допустим.
Приследовали в район, стали в самом его центре и курим. Курим, курим. Курим, курим. Курим, курим – нет никого! Телеграфируем оперативному, что четырнадцать, мол, тридцать, а “Кащея” не наблюдаем, и как же флотский порядок и королевская вежливость? «Не ссыте, – говорит оперативный, – будет вовремя!» О, норм бастурма, где брал такую? Скажи, Алексеич, да? Ну, с наступающим! Какой Кощей? А, ну!
Дык я и говорю: «Как он вовремя будет, “Кащей” этот ваш, если вон в одну сторону я вижу ценник на треску на Мурманском рыбном рынке, а в другую – афишу на театре в Хельсинки, а “Кащея” этого вашего вообще не вижу! Он откуда вовремя будет – с неба упадет? Дык и в небе чисто! Не наблюдаю, – докладываю свои сомнения оперативному, – ни одного “Кащея” ни по одному из тридцати двух румбов!» «Отбой, – отвечает мне этот оперативный хам, – не засоряйте эфир вашими беспочвенными страданиями». И вот стою я, белый пароход, как одинокий зефир на подносе, на синем море под желтым солнцем, всеми покинутый и никому, выходит, не нужный, как вдруг – взрывы из-под воды: один, второй, третий! И аккурат в нашем направлении, понимаешь! Шлюпки отдавать, бежать, мэйдей телеграфировать? Что делать-то, бл, делать-то что?! И тут – бульк! Метров, вот не вру, в тридцати на траверзе всплывает черная рубка, чуть палубы под ней – и к нам тихонько чухает. Из рубки выскакивают мужики какие-то хмурые, в ватниках, в штанах каких-то с пузырями на коленях, небритые все, жилеты на них, ну я знаю, что оранжевые, но еще чумазее, чем они сами, и немедленно закуривают. Смотрят на меня. Я на них – свысока, буквально. Кашне поправляю – а оно у меня уже шелковое, я же старпом. «Здрасьте!» – говорю. Те в ответ кивают и молчат. «”Следопыт”! – вызывает меня кто-то в рацию. – Я “Кащей”, давай груз». «Вы “Кащеи”?» – спрашиваю у мужиков. Те дружно ржут: мол, те еще! Сгружаю ящики, они их в люк закидывают, ручками машут адье, в люк запрыгивают и – бульк! – нету их! Бл, кому я ящики-то отдал?! Э, а накладную подписать?! Алармирую оперативному: простите, мол, что мешаю вам там макеты корабликов по карте двигать, но у меня ящики забрал… э… наверное, «Кащей». Я так думаю. «Все нормально! – слышно, как жует колбасу оперативный. – “Кащей” получение груза подтвердил!» «А накладная?» – не успокаиваюсь я. «Да выкиньте ее», – разрешает оперативный. «Куда?!» «Да за борт, бл, куда же еще! “Следопыт”, отбой, следуйте по плану и не мешайте работать!»
Не, а чо вы ржете, вот ты мне скажи, Эдуард, нормально это? А что за взрывы были?
– А это, Женя, они вам курс всплытия своего воздухом показывали, чтоб вы не испугались, когда они вынырнут!
– Да пиздец – вот вообще ни разу не страшно было! Придумают же «Кащеи»! Вот за это вас нормальные моряки и не любят, понимаешь! «Ах, белый теплоход, бегущая вода, уносишь ты меня-а-а…»
Норд, норд и немного вест (повесть)
Моему другу Вячеславу Тихонову посвящается
Часть I
И как будто мало было того, что и так уже хоть плачь, заморосил дождь.
* * *– Капюшон, Егорка, – тронула его за плечо мама.
Да что уже мог бы исправить капюшон? Парада было абсолютно не видно за плотной серой стеной толпы, только редкие звуки долетали с проспекта да люди периодически вспыхивали аплодисментами и криками «Ура!». И от этого становилось еще грустнее: если люди кричат «ура», значит, им весело – так же? А ты стоишь и пялишься им в спины. Егорка терпел, терпел, но чем больше терпел, тем меньше видел в этом хоть какой-то смысл. Парад и по телевизору можно было бы посмотреть – пусть и черно-белому, зато в сухости и тепле.
– Мам, – не выдержал Егорка, – мне не видно ничего.
А еще он замерз и кто-то наступил ему на ногу, но это можно было бы и пережить, если бы вот не то, что не видно.
– Егорка, ну что мне сделать? Поздно мы с тобой пришли, малыш. Сами виноваты. Может, домой пойдем?
– Я не хочу домой, – шмыгнул носом Егорка, – я хочу парад посмотреть. – И выставил вперед красный шарик на палочке с подвязанным у основания желтым цветком из гофрированной бумаги. Цветок они сделали прошлым вечером сами и, пока делали, получили столько удовольствия от предвкушения праздника, что теперь ну никак невозможно было сдаться и уйти просто так. Люди, которые стояли впереди, периодически оглядывались на Егорку, вот только уступить ему свое место в первых рядах так никто и не собрался – хоть бери и обижайся на их черную черствость. Цветок медленно намокал и тускнел. А может, и правда – домой?
– Разрешите? – пробасил кто-то сзади, и сильные руки подхватили Егорку, понесли вверх.
– Ой, – сказала где-то внизу мама.
А Егорка и сказать ничего не успел, как уже сидел на плечах высоко-высоко и говорить было некогда: вот он, парад, весь как на ладони!
– Ура! – закричал Егор и замахал шариком.
– Ура-а-а! – радостно поддержали его серые люди, которые были теперь не так впереди, как снизу, и Егор их немедленно простил, хотя и обидеться-то еще толком не успел. Да и не такими уж серыми они казались отсюда – вон на той даме шикарный зеленый берет, а у усатого дядечки пальто и вовсе желтое. Да серого-то почти и не видно, когда смотришь сверху! В людях не видно.
Серая от собственной унылости погода, обычная для Ленинграда почти в любое время года, тоже обрадовавшись тому, что Егорка перестал страдать, выключила дождь и чуть-чуть показала солнышко. На минутку, правда, – вековые традиции из-за маленького мальчика никто отменять не станет.
С плеч незнакомца видно было далеко и во все стороны: Невский был вымыт, украшен и выглядел торжественным сам по себе: разноцветные транспаранты (в основном красные), шары и прочие изыски советского праздника скорее вовсе и не украшали его, а выглядели посторонними и какими-то даже детскими среди монументальных домов, колонн и мостов. А народищу-то стояло и ходило вдоль него – мама дорогая! Где они бывают, эти люди, в обычные, будние дни, куда прячутся? Егорка был слишком маленьким, чтоб понимать, любит он этот город или нет, – дети в его возрасте умеют только любить, а понимать учатся много позднее. Но то, что он видел вокруг себя сейчас, его точно радовало.
– Мама! Как здорово! Ты себе не представляешь!
– Ты ничего не забыл сказать, Егор? – Мама улыбалась, и это было слышно даже в строгой интонации ее голоса.