Возвращение Синей Бороды
Мы узнаем это позже. Пока Голгофский может лишь фантазировать – но он напоминает себе, что этот человек лично знал Жанну д’Арк и сражался с ней рука об руку. А Жанну послал Бог. Вспомним Арджуну на колеснице… Он тоже не хотел убивать родственников, свидетельствует Бхагавадгита. Но у богов другие калькуляции.
Магические методы Жиля де Рэ эклектичны; они напоминают то, что Валерий Брюсов в предисловии к своему «Огненному Ангелу» назвал «неопределенными колдованиями».
Жиль де Рэ и его помощники чертят «многоразличные знаки, рисунки и буквы» – на земле в лесу, в поле или на полу просторного зала в замке. Часто это оккультные символы, похожие на гербы. Иногда начертания делаются рукой, иногда мечом. При вызове демонов обычно изображают круг.
В этот круг ставят глиняные горшки с разведенным внутри огнем. В огонь кидают ладан, мирру и алоэ. Используют магнитный порошок (это вызывает у Голгофского недоумение). Иногда колдовство сопровождается зловещим макабром – демону подносят бокал с рукой, глазом и органами умерщвленного ребенка.
Однако демоны не всегда являются. Иногда вместо них в круге возникает стая птиц, подобных воронам – но в общение они не вступают.
Что касается золота, то происходит чаще всего следующее – ассистент Жиля встречается с чертом и договаривается о серьезном гранте, после чего своими глазами видит возникающие на полу золотые слитки. Но касаться их нельзя, потому что «не пришло время».
Когда Жиль пытается все-таки войти в комнату, заполненную золотом шредингера, помощник останавливает его, крича, что в комнате появился крылатый змей, и так далее.
Жиль в таких случаях пугается и убегает. Он решается войти в комнату, только вооружившись распятием со щепками от креста Господня, но ассистенты объясняют, что нехорошо пользоваться священной реликвией при таких делах (они тоже набожные люди и колдуют не от хорошей жизни). Демоническое золото оказывается при прикосновении пылью рыжеватого цвета, и так далее.
«Может показаться, – пишет Голгофский, – что мы имеем дело с классической разводкой лоха хитрыми и наглыми жуликами. Но это оптическая иллюзия, вызванная непониманием времени, в которое мы вглядываемся…
«Наше восприятие, так сказать, искривлено другим коэффициентом преломления. Все эти люди, несомненно, видели то, о чем рассказали на дознании. Зачем им лгать перед смертью? В их мире колдовство было реальным – и демоны действительно являлись человеку… Мы можем спорить о природе этих феноменов, но отрицать их полностью просто глупо».
Вероятно, Голгофский прав – помощники Жиля не лгут. Они верят в этот поток вызванных самогипнозом видений (таково первое предположение Голгофского). Иногда демоны даже избивают инвокантов, и те покрываются синяками и ссадинами – самыми настоящими стигматами ада.
У Жиля де Рэ много помощников в колдовстве; один из них достоин отдельного упоминания из-за его особой роли. Он появляется во многих сценах жизни де Рэ, доступных памяти Голгофского. Это итальянец по имени Франческо Прелати.
Один из подручных маршала, священник по имени Бланше, привозит итальянца в 1439 году из Флоренции. Прелати – обворожительный молодой человек, сведущий в литературе и колдовстве. Ему двадцать два года; Жилю в это время тридцать три. Прелати – заклинатель, помогающий с вызовом демонов. Он же работает у алхимических печей (де Рэ занимался еще и алхимией).
При заклинаниях в итальянца часто вселяется некий демон по имени Баррон (которого не видит никто другой) – «в обличье красивого молодого человека лет двадцати пяти от роду в фиолетовом платье». Он дает многочисленные организационные советы. Прелати участвует во множестве магических процедур вместе с маршалом, но его роль скорее вспомогательная.
Именно Прелати пытался принести в жертву демону детский глаз, сердце и руку (что было просто кровавым шарлатанством, но попало в материалы обвинения). Главная польза от итальянца в том, что он помогает чертить на полу таинственные круги и расставлять на них дымящиеся жаровни с благовониями.
Де Рэ, тем не менее, высоко ценит своего друга и, как принято считать, любовника (это мнение исследователей Голгофский не комментирует), несмотря на его полную бесполезность в вопросах реальной магии. Главное, что это интересный собеседник – они с де Рэ говорят на латыни.
Крайне трогательна сцена их прощания на суде, сохраненная протоколами:
– Прощайте, Франческо, друг мой! – говорит итальянцу Жиль де Рэ, едва сдерживая слезы. – В этом мире мы больше не свидимся. Молю Всевышнего даровать вам терпение и разум, и надежду на Бога, которого мы вместе узрим в райских кущах. Молитесь Богу за меня, а я буду молиться за вас!
Разве это похоже на последние слова извращенца-убийцы? Нет, конечно. Жиль искренне желает спасти душу; он рассчитывает также на новое счастливое бытие в раю, где встретит своего… гм… друга.
Загадка становится еще мучительней.
* * *В надежде, что «память о былом проснется там, где оно бывало» (именно такая формулировка содержится в оригинальной рукописи), Голгофский выезжает во Францию.
Следующие двести страниц книги довольно унылы. Это описания прогулок Голгофского по развалинам бретанских замков, принадлежавших когда-то Жилю де Рэ.
Осень навевает на нашего автора грусть. Однако бретанский дневник заполнен не одними лишь описаниями природы. Голгофский ходит по руинам в наушниках, слушая… Дхаммарувана.
И ладно бы он просто его слушал – мальчик и правда красиво поет. Голгофский проверяет его по подстрочнику и многостранично цитирует, сначала на пали, а потом в переводе, часто со своим наивным комментарием.
Читатель, решивший сам перебраться через реку романа, рискует в этом месте серьезно наглотаться палийских мудростей. Умиление вызывает то, что Голгофскому определенно кажется, будто инородный материал вплетен в его текст чрезвычайно искусно.
Замок Тиффож в руинах.
Приближаясь к ним на машине, Голгофский вздрагивает – он замечает деревянную осадную башню, совсем как в своих видениях про бои под Орлеаном. При замке действует выставка средневековых осадных машин («Единственная в Европе», – с гордостью сообщает гид).
Замок не так уж стар, но сохранился даже хуже, чем руины римского Форума. Одно время здесь было футбольное поле. Сейчас серые камни, заросшие цепким кустарником, готовятся к фестивалю «Les Médiévales de Tiffauges» – по развалинам бродят толпы реконструкторов из Европы, наряженных средневековыми латниками.
Среди них – жонглеры и фокусники, музыканты с лютнями и волынками (шотландские инструменты оскорбляют особенно – при Жанне, шепчет наш автор, такого не допустили бы…).
Вездесущий вой волынок вызывает у Голгофского икоту: ему кажется, что временные пласты перемешались, и он вот-вот сойдет с ума. Он уже готов вырвать цеп у одного из реконструкторов и вдарить по пришельцам с острова…
От эксцессов спасает лишь тонкое пение Дхаммарувана в наушниках.
– Читта-патисамведи асса-сиссами ти сиккати,читта-патисамведи пасса-сиссами ти сиккати [4]…Голгофский вспоминает, что дышать надо вдумчиво. Он отмеряет свои вдохи и выдохи чрезвычайно тщательно, отмечая даже «две маленькие перестройки в начале и конце каждого вдоха».
Следует многостраничное описание коэмергентного внутреннего диалога; примерно через семь страниц «бухой Ельцин с герольдами на английских лошадках и прочий недоапокалипсис» наконец забываются, и волны ума – той самой читты из песенки Дхаммарувана – затихают.
«При остановке внутреннего диалога, – шутит Голгофский, – не погибло ни одного британского волынщика… С другой стороны, погибли они все. Начинаю чувствовать к буддистским практикам вкус…»
Ясно одно – в Тиффоже делать нечего.
Замок Машкуль разрушен еще сильнее. Сохранились только внешние стены донжона и фрагменты башен. Здесь тоже водят туристов, но смотреть особенно не на что – разве что послушать симпатичных хозяев, пытающихся напугать рассказом о Синей Бороде группу непроницаемых чернобородых марокканцев в одинаковых зеркальных очках.