Фанат. Мой 2007-й (СИ)

— Мужики, это Лёха, — сказал он. — Лёха, это мужики. Это у нас Виктор Саныч, а это…
— Толя, — выдохнул я.
— Хм-м-м, — нахмурился Эдик. — Вы знакомы, что ли?
А мы ведь действительно были знакомы, — пускай и в одностороннем порядке. В углу на кровати сидел он. Точно он! Даже несмотря на заплывший глаз, широченный пластырь и пижаму вместо серого делового костюмчика, я просто не смог его не узнать.
  
Толя.
Он же Анатолий Арсеньевич Жаров, брат-близнец Николая Арсеньевича Жаровича, — тот самый мужик, которого я вытащил из покорёженной Камри.
— Здрасьте…
  
Глава 20
 
Передо мной стояла хлебница и две тарелки. В одной плескались жиденькие щи, а во второй горочкой лежала гречка с гуляшом. И гуляш обязательно стоит отдельного упоминания — два кусочка растушеной до состояния волокнистого облака говядины в соусе из бульона и муки, но… чёрт! Почему это так вкусно⁈
— … неуверен, насколько это правда, — Эдик заговорщицки понизил голос и оглянулся по сторонам. — Но один из старожилов, тот, что у нас в палате до тебя лежал… так вот он говорил, что однажды видел в столовой сливочное масло.
Прозвучало, как предание старины. Или легенда о златом Китеж-граде, что является только избранным.
— Ух ты, — я как мог попытался восхититься, а следом напал на щи. Резко, технично, вероломно.
Итак! В столовой стоял приглушённый монотонный гул: звяканье ложек, шарканье тапочек, обрывки разговоров о болезнях и выписке.
В ЦРБ наступил обед. И к этому времени я уже успел объясниться с Толей Жаровым — мол, так и так, это я вас спас. Мужик сперва не поверил в такое совпадение, и даже принял новость с вызовом, — возможно думал, что я решил его на что-то развести. Но после демонстрации мною визитки и звонка собственному брату резко переменил настроение. Руку жал, говорил «спасибо», и так растрогался, что чуть было даже не заплакал. Смахнул что-то с ресниц невзначай, как будто соринка попала.
Хороший дядька. Видно, что бывалый и жёсткий, но при этом очень простой.
Как он сюда попал? Вопрос интересный, а вот ответ не очень. Точно так же, как и я сам — сунул врачам денежек и перевёлся поближе к дому. Ведь то, что братья Жаровы работали на «Балашихинском Бумажном Заводе», вовсе не обязывало их жить в Балашихе. Всё-таки должности у братьев были руководящие, и большинство вопросов можно было решить по телефону.
А Толя так вообще на пенсию собирался и буквально недавно въехал в ферзёвую мытищинскую новостройку — ЖК «Гулливер». Боюсь ошибиться, но на моей памяти это первый дом в городе, у которого весь первый этаж заточен под коммерческую недвижку — магазины всякие, кафешки, детские секции. Подмосковная буржуазия, короче говоря.
Ну и вот. Анатолий Арсеньевич перевёлся в ЦРБ, чтобы быть поближе к жене.
— Передай хлеб, пожалуйста, — попросил Жаров.
Я подвинул ему пластиковую хлебницу. Он внимательно выбрал кусочек чёрного кирпича, на котором было побольше «горелого», взял кусок, отщипнул от него немножко и отправил в рот. Не откусил то есть, а именно отщипнул пальцами. Уж не знаю почему, но в этом простом действии мне привиделась какая-то основательная, неторопливая… мудрость?
В столовую мы пришли втроём. Я, он и Эдик. Не понимаю пока, по какому принципу людей помещали в платную палату, но наш четвёртый сосед, — тот самый Виктор Саныч, — сильно отличался от нас по профилю болячки. В то время как все мы были так или иначе травмированы, тот мучился камнями в почках — болезнью тихой, но коварной.
Кроме соли, никаких ограничений в плане питания у него не было, и он был бы только рад пообедать вместе со всеми, однако за несколько минут до выхода его прихватило. Мощно причём. Так что когда мы уходили в столовую, Виктор Саныч как раз орал в подушку, а медсестричка уже заносила над ним шприц с обезболом.
— Кхм-кхм, — Жаров утёрся салфеткой и отодвинул от себя пустую тарелку. — Лёш, а ты кем трудишься-то?
Он задал вопрос так, будто переходил к главному пункту повестки дня. Разговор о жилье, здоровье и быте был лишь прелюдией, а вот теперь начинался деловой разговор. В глазах Жарова мелькнул тот самый оценивающий блеск, который, наверное, видели перед собой десятки подчинённых на его заводе.
И да! «Кем трудишься?» Какой же правильный вопрос, однако! Как там у классика было? «Никогда ничего не проси, сами придут и всё дадут».
— Уволился буквально на днях, — сообщил я. — Телефонами торговал.
— А дальше куда?
— Не знаю пока что, — сказал я.
Сказал и подумал: а чего, собственно говоря, теряться? Кто бы там что ни говорил, а скромность — это нихрена не благодетель. В заискиваниях тоже мало чести, а потому нужно говорить прямо в лоб.
— На самом деле ваш брат, когда давал мне визитку, обещал помочь с трудоустройством, — сказал я, сделав голос ровным и решительным, отчеканивая каждое слово. — И признаюсь честно, отдел снабжения всегда манил меня.
— Ах-ха-ха! — рассмеялся Жаров. — Прямо вот «манил»?
— Уверяю вас, я буквально рождён для этой работы.
— А ты ушлый, — сквозь гречку прокомментировал Эдик. — Далеко пойдёшь, — а сам Жаров сказал, что поговорим чуть позже.
«Чуть позже» в его понимании оказалось сразу же после обеда. Сперва мы помогали Эдуарда дохромать до нашей палаты, а затем спустились в курилку. Жаров закурил, посерьёзнел и начал вещать:
— Ну смотри, — затянулся мужчина. — Взять тебя к нам в отдел я не могу. Во-первых, ты и сам не рад будешь мотаться в Балашиху туда-сюда-обратно. А во-вторых, место хлебное и всё расписано на годы вперёд. Кое-кто ждёт не дождётся, когда я на пенсию уйду. Стервятники, сука, — хохотнул Жаров с какой-то то ли обидой, а то ли презрением.
Сейчас он говорил, глядя не на меня, а куда-то вглубь больничного двора. И помимо прочего в этих его словах прозвучала усталость не от самой работы, а от постоянной, невидимой войны за своё кресло. Клянусь! На мгновение он почудился мне старым седым львом, которого уже окружили, но который ещё чувствует в себе силу дать отпор.
— Понимаешь, Лёх?
— Ага, — кивнул я, однако всё ещё ожидал какое-то «но».
— Но, — тут Толя зачем-то потрогал сломанный нос. — Я ведь тебе действительно обязан. И возможно даже, что жизнью. Так что я тебе подкину одну прибыльную темку…
Слово «темка» из уст седовласого мужика прозвучало так же, как «секс» с мягкой «е» от бабушки-старушки, у которой этот самый «секс» последний раз ещё в другой стране был. Молодится Толян, короче говоря. На одну волну со мной настроиться пытается, что приятно. А главное — многообещающе.
Я медленно кивнул, стараясь придать лицу выражение благодарного интереса. В голове понеслись варианты того, как я могу угодить товарищу закупщику. Явно что-то связанное с откатами, но что? Поставка канцтоваров? Оргтехники? Может, спецодежды какой? Фантазия уже начала рисовать приятные суммы.
Жаров прочитал это в моих глазах и взял небольшую паузу, будто бы для барабанной дроби. Посмотрел на уголёк тлеющей сигареты и закончил:
— … я тебя в базу поставщиков макулатуры внесу.
От таких новостей я чуть было не поперхнулся. Слово «поставщик» — весомое, серьёзное и насквозь пропахшее деньгами, но… макулатура? Серьёзно? В голове сразу же вспыхнули советские плакаты с улыбчивыми детишками в красных пионерских галстуках. Он вообще в курсе, сколько мне лет?
— Шесть рублей за килограмм, — сказал Жаров и поджал губы с таким видом, что речь идёт о семизначных суммах.
Торжественно, блин, сказал! С эдаким пафосом аукциониста, который объявил стартовую цену за «Мона Лизу» или какие-нибудь Уорхоловские разноцветные банки с супом.
  
— О-о-о-о, — протянул я ради приличия.
— Лучших условий не найдёшь, уверяю тебя. Так что добудешь макулатуру — милости просим. Как привезёшь, с проходной сразу же мне позвони, а то там… позвони, короче говоря.
— Хорошо, — сказал я и постарался удержать благодарную улыбку. — Всенепременно, Анатолий Арсеньевич.