Фанат. Мой 2007-й (СИ)

— Куда вы его тащите⁈ Не надо его сюда! Я говорю, не надо, вы же пачкаете!
  
Глава 19
 
Интересно всё-таки человечий мозг работает. Сколько раз замечал за собой такое: просыпаешься в незнакомом месте и прежде, чем открыть глаза, сперва чувствуешь, как паникует твой внутренний компас. То есть ты как будто примеряешь ощущения от лежания в родной кровати на то, что с тобой сейчас происходит, и одной лишь вестибуляркой тут же понимаешь — что-то не то.
  
— М-м-м? — приоткрыв один глаз, я уставился в потолок.
Белый, чутка потрескавшийся и залитый тёплым оранжевым светом. Ниже крашенная голубой краской стена, и в краске этой безошибочно угадывается казённость. Либо школа, либо больница, либо контора какого-нибудь ЖКХ. А хотя чего это я несу такое? Откуда у меня вдруг появились опции? Больница, конечно же.
— М-м-м, — я чуть приподнялся на локтях, и пружины койки тут же отозвались скрипом.
— О, — раздался радостный шёпот слева. — Очнулся.
— Здрасьте, — сказал я первое, что пришло в голову.
А на соседней кровати тем временем лежал мужик лет пятидесяти с густыми седыми бакенбардами и загипсованной аж по самое не балуй ногой. Это же в скольких местах надо было умудриться её переломать, чтобы прям вот так? В тестомес он её засунул, что ли?
— И тебе не хворать, — улыбнулся мужик. — Зовут как?
— Лёха.
— А я Эдуард.
На носу у Эдуарда были очки, на тумбочке рядом кружка с чем-то горячим и дымящимся, а в руках «Тёщин Язык». Отдыхал мужик хорошо, короче говоря. Вот только явно мучался бессонницей — кругом тишина как в могиле, из освещения только его настольная лампа с глухим абажуром, а за окном ночь.
— Сколько времени? — спросил я, пытаясь проморгаться.
— Светать уж скоро будет. Пойду скажу санитарке, что ты проснулся, — мужик отложил сканворды и потешно заёрзал на кровати, пытаясь встать.
Бегун, ага. Марафонец.
— Не надо, — улыбнулся я, сел и спустил ноги с кровати. — Спасибо. Сам вроде бы в состоянии…
И кстати! Насчёт состояния. Тут я хорошенько прислушался ко внутренним ощущениям, и понял, что чувствую я себя… да превосходно, чего уж там? Свеж, бодр, полон сил, как будто новенький. А оно ведь и понятно. Я пускай не врач, но два и два сложить могу и прекрасно помню, что случилось во Пскове.
Я ведь от кровопотери потух, верно? Верно. А значит и лечили меня соответствующим образом — переливанием. Доливанием, точнее говоря. Свежая кровушка, да плюс живительный физраствор. По венам растекается приятное тепло, а во рту стоит металлический привкус — ну точно же. А вот и катетер торчит.
— Так…
Что ещё? Сбитые кулаки бережно обработаны зелёнкой, а на груди, — справа и снизу, — наложена широкая повязка. Что характерно чистенькая, даже без намёка на кровь. Итого: задел меня Егорка несмертельно, но вот эта моя тема со слишком бодрым кровообращением на сей раз сыграла против меня. Вот и отрубился.
— М-м-м, — я осторожно пощупал повязку.
Больно, но так. Едва-едва. Тут гораздо более неприятные ощущения от того, что сама повязка кожу стягивает. Короче говоря, и жить буду, и любить смогу, и в строй если потребуется вернусь. Но вопросы всё ещё остаются.
— А мы где? — спросил я у Эдуарда шёпотом. — В смысле… город какой?
— Ха! — мужик снял очки и лукаво присмотрелся ко мне. — Придуряешься? Типа память потерял? От армии косишь, что ли?
— Нет, — я тоже хохотнул.
И поймал себя на том, что мне в целом сейчас очень хочется смеяться. Вот только не под действием препаратов, само собой, а из-за прекрасного самочувствия и какого-то тотального, всеобъемлющего счастья. Наступило двадцать второе октября 2007-го года, и братья Самарины встретили его живыми. А это значит что? Это значит, что надуманное проклятие рассыпалось в труху и мой личный «пункт назначения» может идти прямиком в жопу.
Лёха сказал — Лёха сделал. Красавчик же!
Да ещё и приятный бонус себе урвал. Какой? Да вот же! Царапина от ножа быстро заживёт, шрам украсит, а память об этом приключении останется навсегда. Память, выводы, общее прошлое. Я ведь теперь и с братом ещё роднее стал, и с пацанами своими сплотился, — ну когда нам ещё в таком замесе поучаствовать придётся?
— Эй! Чего «нет»-то? — спросил Эдик, глядя на то, как я давлю счастливую лыбу.
— Что? — а я ведь действительно отвлёкся и чуть было не забыл про вопрос. — А! Извиняюсь. Нет, память я не терял и от армии не кошу. Меня же с поезда сняли, вот я и не знаю теперь, где нахожусь. Сознание ещё во Пскове потерял.
— Во Пскове? — серьёзно спросил Эдуард и прокомментировал: — Нихрена себе тебя занесло.
А я, признаться, не понял как на это отреагировать и просто дождался следующей его реплики:
— Ну поздравляю, Лёх, ты в Мытищах.
— Чего⁈ — аж вслух вырвалось.
Это я что же, родную Центрально-Разделочную не узнал? А хотя… немудрено оно, конечно. Осмотревшись вокруг повнимательней, я понял, что нахожусь в палате не для простых смертных. Я ведь раньше в ЦРБ всего два раза лежал, и оба раза со мной особо не заморачивались — бросали в комнату на дюжину коек со стеклянной, как в аквариуме, стенкой.
И это в основных корпусах. В инфекционку, насколько я слышал, вообще лучше не попадать.
А вот тут всё совсем не так. Уважительно закрытая дверь в коридор — это как минимум. Кондей на стене висит, пластиковые стеклопакеты, и даже элементы декора имеются. Вон, фикус на подоконнике стоит. В самой палате четыре места — я, Эдик, и ещё двое завернувшихся в кокон мужиков, которые сейчас спят.
Ну и как жирная точка в моих размышлениях — это сама кровать. Без огромной дыры на уровне жопы, в которую за ночь утекает матрас. Фантастика! Или… быть может, это у нас в ЦРБ такое хирургическое крыло? Или я в травме?
А хотя стоп. Нет-нет-нет, здесь явно что-то другое.
— Мытищи, значит? — я встал и аккуратно потянулся.
И вот это самый главный нежданчик, честно говоря. Ведь по логике вещей меня должны были снять с поезда в Великих Луках — на первой же после Пскова остановке. Вероятность того, что проводница просто смирилась с тем, что у неё в купе истекает кровью безбилетник стремится к нулю. Она же наверняка какую-то ответственность за пассажиров несёт. Ей вообще к чему эти проблемы?
Загадка, стало быть. Которую, как мне кажется, я разгадаю очень скоро.
— Так…
На тумбочке у изголовья лежал разряженный в труху сонэрик. На стуле в ногах чёрный пакет с белым мишкой и надписью «BEAR BEER», в который были комком упакованы мои вещи. Сам же я сейчас был одет в застиранную хлопчатобумажную пижаму и… да, трусы на месте. А вот тапок, по всей видимости, не положено.
— Пойду, — сказал я Эдику. — Поищу кого-нибудь.
— Чувствуешь-то себя как? — на всякий случай уточнил сосед. — В обморок не отъедешь?
— Не-не, — улыбнулся я. — Нормально. Разомнусь заодно.
Чтобы никого ненароком не разбудить, я как мог аккуратно открыл дверь и выскочил из палаты. А дальше всё как в песне — тёмный мрачный коридор, я на цыпочках, как вор. Хотя не такой уж и тёмный он на самом деле. На лестничных пролётах свет горел и его хватало, чтобы ориентироваться.
Дежурный пост был вроде бы пуст, а вроде бы и нет. На стуле, откинувшись на спинку и укрывшись белым халатом, посапывала санитарка лет пятидесяти. Перед ней на столе лежал журнал и стояла кружка с чаем, который уже подёрнулся плёночкой.
— Так…
Будить не вижу смысла. Она мне самых главных ответов не даст, а только в палату обратно загонит. И надо мне сейчас шуровать в приёмное отделение — интуиция подсказывает, что если кто-то из моих дежурит в больнице, то именно там.
  
По пустым коридорам и лестницам, я пробирался вперёд. Сперва наугад, а затем и на слух — всё-таки приёмное никогда не спит. Под конец повстречался с уборщицей, которая наругала меня за то, что хожу босиком, и наконец-то вышел в длинный коридор отделения.
И не ошибся. Вот они — Денис и Жорович — спят, накрывшись куртками. Как я и думал, у Дэна на лице проступил добрый фингал в цветах армейцев, у Жоровича рука в гипсе. Пару минут я просто стоял и улыбался, глядя на них, и лишь потом решился растормошить брата.