Парижанки
Из-за скудной еды и плохих условий девушка с каждым днем слабела. Она не позволяла себе даже думать о Джеке, чтобы случайно не произнести его имя или не раскрыть их отношения. Чтобы чем-то себя занять, она стала в мельчайших подробностях восстанавливать в памяти свои работы, которые была вынуждена уничтожить.
Долгие часы в темноте и одиночестве она заново проживала каждый мазок, каждый оттенок цвета, каждую линию, которую наносила на холст. Вот уже три года отлученная от живописи, она вкладывала в это упражнение особый смысл.
Оливия пообещала себе, что однажды напишет все работы заново, но не повторит в точности. Теперь они станут лучше: она исправит все ошибки, которые допустила, уберет все лишнее и сделает их такими, какими задумывала изначально. Тогда она выйдет из этого испытания сильной личностью и хорошим художником. Когда-нибудь у нее появятся новая студия и новый стиль. И сама она тоже станет новым человеком.
Однажды в особенно морозное утро в замке двери повернулся ключ, и створка со скрипом отворилась. Свет из коридора, как обычно, отозвался болью в глазах узницы. Постепенно привыкнув, Оливия различила в дверном проеме коренастую фигуру с упертыми в бедра кулаками. Было в ней что-то очень знакомое. И вдруг Оливия поняла, кто стоит перед ней.
Хайке Шваб.
* * *Они поехали в загородное имени Жози де Шамбрюн, чтобы полюбоваться выездкой лошадей. Было очень холодно, иней покрывал деревья вокруг конюшен и сверкал на траве. Приглушенные коричневые и рыжеватые тона вокруг не особенно радовали глаз, тяжелое небо низко нависало над головой. Арлетти и Жози кутались в меха. До весны, казалось, было еще далеко.
Лошадей выпустили в манеж и начали разогревать. Арлетти не сдержала восхищенного восклицания, когда увидела великолепных животных: своенравные, идеально сложенные существа, трепещущие ноздрями и поблескивающие белками глаз. До нее донеслась волна насыщенного, похожего на шоколад аромата. Конюхи сняли с лошадей попоны и начали седлать.
— Какие красивые, — сказала актриса Жози, внимательно наблюдающей за выездкой.
— И правда хороши. О, видишь вот этого? — Графиня указала на крупного гнедого жеребца, который прыгал и лягался, пока его вели в поводу. — Его зовут Тиберий, в этом году ему исполнится три года. Мы собираемся заявить его на скачки Триумфальной арки. Обязательно приходи посмотреть.
Когда они подошли поближе, жеребец загарцевал на месте, поднимаясь на дыбы и роняя пену с губ. Арлетти, боявшаяся лошадей, замерла, но Жози твердо взяла ее за руку.
— Не глупи, — усмехнулась она, похлопав коня по шее затянутой в перчатку рукой. — Правда, он великолепен?
— Тебе очень повезло им владеть.
— Да, очень.
— А еще повезло владеть всем этим. — Арлетти окинула взглядом поля и лес, раскинувшиеся вокруг на несколько гектаров. Эти земли были собственностью семейства де Шамбрюн.
Тем временем на оседланных лошадей рассадили сухопарых жокеев в шерстяных свитерах с высоким горлом. Животные были напряжены и шарахались друг от друга, словно сопротивляясь объединению в группу.
— Ты поможешь Антуанетте? — спросила Арлетти. Жози пожала плечами:
— Она вела себя глупо, пусть теперь и расплачивается.
Наездникам приходилось туго натягивать поводья. Инстинкт, заставляющий этих красивых животных срываться с места и скакать, становился непреодолимым. Жози наклонилась вперед, внимательно вглядываясь в лошадей поверх загородки.
— Отпускайте! — крикнула она.
Кони полетели вперед. Арлетти не ожидала, что они пойдут таким неудержимым галопом. В этом незабываемом зрелище было что-то первобытное. Стучали о землю копыта, хвосты и гривы развевались по ветру, тонкие ноги летели над землей. Жози наблюдала за ними в бинокль.
— Тиберий лидирует! — закричала она, когда лошади повернули.
— Ты не ответила на мой вопрос, — тихо напомнила Арлетти, когда шум копыт стих за деревьями.
— Какой вопрос, дорогая?
— Сделаешь ли ты что-нибудь для Антуанетты.
Жози опустила бинокль и закурила.
— И что ты предлагаешь?
— Твой отец возглавляет правительство Виши. Ты можешь попросить его о ходатайстве.
— Старинная мудрость гласит: не вставай между львом и его добычей.
— Она ведь была твоей подругой.
— Она была и твоей подругой, дорогая. Почему бы тебе самой за нее не заступиться?
— Иногда ты просто невыносима, — разозлилась Арлетти. — Я бы заступилась, если бы Зеринг все еще был здесь. Но его нет, а я не пользуюсь особой популярностью у фашистов.
— Уверяю тебя, Антуанетта увязла по самые уши, — заметила Жози. — И теперь ее уже не вызволить. Она перевозила в своей карете скорой помощи членов Сопротивления и общалась с крайне нежелательными для Франции элементами. К тому же она печально известная лесбиянка.
— Которой ты с радостью меня представила, — бросила Арлетти.
— Ну конечно, дорогая. Ты же знаешь о моем невинном развлечении: обожаю сводить разных людей. Я подумала, что тебе такой опыт будет интересен. Ты ведь получила удовольствие? — Жози весело рассмеялась. — О, знаю, я коварное и достойное всяческого порицания существо. Но пожалуйста, не проси меня хлопотать за Антуанетту. Ее проблемы меня не касаются. Она сама заварила кашу, пусть сама и расхлебывает. Если сможет.
Лошади показались из-за перелеска. Группа растянулась и вышла на финишную прямую. Когда скакуны пролетели мимо женщин, Жози в восторге замахала руками. Арлетти так и не разобралась, кто пришел первым, но Жози уверяла, что это был Тиберий. Чтобы убедиться, она стала кричать жокеям:
— Кто выиграл?
Раздались ответные крики, где упоминали как Тиберия, так и других лошадей. Жози повернулась к Арлетти:
— Вот идиоты. А ты что скажешь, дорогуша?
— Какая разница? — устало произнесла актриса. — Они же все твои.
Глава двадцать шестая
Хайке изменилась.
Оливия вспомнила, как Джек рассказывал ей о пристрастии немки к мужской одежде и короткой стрижке, но все же была поражена внешним обликом Шваб. Лицо Хайке стало шире, волосы на висках и затылке были подбриты, как у мужчин, и только на макушке оставались длинные пряди. Хайке стала еще коренастее, и серая гестаповская форма туго обтягивала ее телеса. Но была и другая странность: исчез некогда выдающийся бюст. Теперь фигура совсем не походила на женскую.
Хайке отвела Оливию в комнату для допросов, где стояли стол и стул, а в стену были вбиты металлические кольца, к которым пристегнули наручники девушки. Немка отпустила охрану, и они остались одни.
— Я говорила, что так и будет, — напомнила Хайке. Даже голос ее теперь звучал грубее. — Я знала, что рано или поздно тебя поймают с поличным.
— Я не сделала ничего дурного.
— Как считаешь, я изменилась? — спросила Хайке, пропустив ее слова мимо ушей.
— Ты выглядишь иначе.
Немка усмехнулась.
— И как же?
— Сильнее.
— Я и правда стала сильнее. Во всех отношениях. Стала другим человеком. Сейчас я тебе покажу. — Она расстегнула пуговицы и распахнула форменную рубашку, открыв грудную клетку. Вместо грудей на торсе красовались два крестообразных шрама.
— Что с тобой случилось? — Оливия была потрясена.
— Я удалила грудь. — Немка спокойно сняла форму и переоделась в жилет и шорты наподобие боксерских. Руки и ноги немки перевивали жгуты мышц. — Мне они и раньше не были нужны, а на новой работе даже начали мешать. Немецкие врачи давали мне гормоны, и результат получился вполне удовлетворительный. У меня развилась мускулатура. Я теперь боксирую с мужчинами, и они меня боятся. У меня исчезли все бабские слабости. А вот с грудью ничего нельзя было поделать, только удалить.
— Что же ты с собой сделала… — прошептала Оливия.
— Удивлена, Блондхен? — Хайке рассмеялась. — Жаль, меня не было, когда ты сюда прибыла, иначе я бы сама тебя поприветствовала. Я занималась бойцами Сопротивления. Мне передают на допрос женщин, которые участвуют в отрядах. Дознаватели-мужчины — сплошь чистоплюи, им не добиться результатов.