Парижанки
Охранники схватили девушку за плечи и подтолкнули к дверце печи, от которой шел неистовый жар. В оранжевом свете огня Оливия увидела, что именно ей предстоит сжечь. Коробка была доверху наполнена прямоугольными холстами. Ее картинами. Гестаповцы побывали у нее в студии и забрали оттуда все работы.
— Это дегенеративное искусство, — процедил Келлерман. — Мы конфисковали его, когда обыскивали твое жилье. Его необходимо уничтожить. Приступай.
Девушка продолжала стоять на месте, не в силах справиться с потрясением, как вдруг Келлерман ударил ее хлыстом по плечам, заставив вскрикнуть.
— Приступай, — повторил он.
Оливия не глядя взяла первый холст и бросила в огонь. Ей было очень страшно стоять так близко к пламени. Руки и лицо саднило от жара.
— Что тебе понадобилось в номере гауптмана Вульфа и зачем ты рылась в его бумагах? — спросил Келлерман.
Оливия видела, как огонь охватил ее картину, как пузырится и сгорает краска. Она попыталась сосредоточиться на ответах, которые успела обдумать заранее.
— Я искала деньги. Продукты сейчас так дороги…
Удар хлыста снова обжег ее плечи.
— Продолжай работу.
Она взяла следующую картину. На ней был изображен Джек в винограднике. Нет, нельзя думать о Джеке, иначе она может выболтать правду. Оливия бросила картину в печь.
— Значит, искала деньги, — повторил Келлер. — Придется придумать объяснение получше.
— Но это правда. Сейчас все крадут у постояльцев отеля. Иначе мы просто умрем с голоду.
Келлерман указал хлыстом на следующее полотно.
Это была одна из ее лучших работ: улица Монмартра, которую она написала в первые недели своего парижского обучения. Оливия бросила картину в зев печи, стараясь не обжечься. Пламя с радостью приняло подношение, поглотив его в облаке разноцветных искр.
— Если ты искала деньги, то зачем разложила документы?
— Я… я искала чистую бумагу.
— Чистую бумагу?
— Для набросков. Сейчас в Париже нет бумаги для рисования. Я надеялась найти пустые страницы, чтобы взять их себе.
— Ты считаешь меня глупцом?
— Нет.
Оливия отчаянно старалась проследить, к чему подводят вопросы капитана. Неужели они так и не нашли «Минокс»? Неужели ее нехитрая уловка сработала? Похоже, так и есть. Во всяком случае, пока. А раз гестаповцы ничего не знают, можно смело оправдываться. Но едва охранники решат обыскать балкон и найдут фотоаппарат, для нее все будет кончено.
— Теперь бери вот ту, — приказал Келлерман, указывая кнутом на следующую картину. Это был портрет Оливии, подаренный ученице Ласло Вайсом. Она молча подчинилась.
Немец рассмотрел полотно, поджав губы.
— La Suedoise, — прочел он подпись с брезгливым выражением лица. — Безвкусная мазня. Авторства одного из твоих друзей?
— Моего учителя, — тихо ответила она.
— Ах да, того еврея. Мы о нем знаем. К счастью, его уже нет среди нас. — Келлерман вернул ей картину: — Сжигай.
Если раньше Оливии удавалось сдерживать слезы, сейчас она начала плакать. Но когда девушка бросила портрет в пасть печи, пламя, дохнув обжигающим жаром в лицо, мигом высушило ее слезы.
Оливия поняла, чего добивается Келлерман: он хочет ее сломить, растоптать. А значит, надо найти в себе силы противостоять ему.
— Итак, ты искала деньги или чистую бумагу, — продолжил он. — И разложила документы, чтобы запомнить их содержание. Кому ты собиралась передать информацию?
— Я не знаю немецкого! Откуда мне знать, что там написано?
— Тогда ты запоминала цифры и карты.
— Нет, неправда. Я не разбираюсь в них.
— Лжешь!
Продолжая задавать вопросы, Келлерман выбирал все новые и новые картины, иногда сопровождая их злобными комментариями, и передавал Оливии, чтобы та бросала их в печь. Долгие месяцы работы, ее взгляд на Париж и на саму себя — все исчезло в огненном вихре.
— Признай, что ты шпионка, — предложил Келлерман, — и можешь возвращаться в камеру. Я пришлю тебе воды и позволю отдохнуть.
— Нет, я не шпионка, — покачала она головой.
И вновь посыпались вопросы. Кому она собиралась передать информацию? Есть ли в «Ритце» американский или британский агент? Или это русские? Она уже воровала документы в прошлом? Какие именно? Давно ли она шпионит за немецкими офицерами?
Оливия все отрицала, но с каждым разом тише и тише. У нее иссякали силы. От жара она была на грани обморока. На руках и лице начинали появляться волдыри. Но стоило ей отодвинуться от печи, один из охранников снова толкал ее туда или Келлерман подгонял ее хлыстом. Оливия почти ослепла от огня и уже не видела, что делает.
Потом картины кончились, и больше жечь было нечего. Все, что художница создала в Париже, она своими руками предала кремации. Оливия не могла сдвинуться с места и лишь бормотала, опустив голову:
— Нет, нет, неправда.
— Ты столько месяцев потратила на это уродство, — ухмыльнулся наконец Келлерман. — Удивительно, как быстро сгорела твоя мазня, да? Это акт очищения. Сейчас тебя отведут назад в камеру. Жаль, что ты так и не созналась, ведь следующий допрос будет гораздо жестче.
Оливия настолько обессилела, что еле перебирала ногами, пока охранники волокли ее по коридору. Перед узким арочным окном, выходившим во внутренний двор, они остановились и рывком развернули узницу лицом к стеклу.
Во дворе немецкие солдаты в зимних шинелях выстроились в ряд. Лицом к ним и спиной к испещренной выбоинами стене стояла женщина. По команде солдаты вскинули винтовки к плечам и прицелились в нее.
Оливия сначала не поняла, что происходит; ее разум просто отказывался воспринимать такое зрелище. Она лишь заметила, как снег ложится на плечи и каски солдат. Внезапно реальность прорвалась в затуманенное сознание, и девушка попыталась отвернуться, но было поздно. По второй команде грянул залп. Когда рассеялся дым, оказалось, что женщина повисла на цепях, которыми была прикована к стене. Длинные волосы свесились вперед, закрывая лицо. Офицер спокойно подошел к приговоренной, вынул из кобуры пистолет и поднес к ее голове. Прозвучал выстрел, после чего охранники подхватили и потащили спотыкающуюся и рыдающую Оливию в камеру.
* * *Несмотря на собственные угрозы, Келлерман не стал допрашивать Оливию ни завтра, ни послезавтра, ни спустя несколько дней. Ее предоставили самой себе, и это принесло облегчение, хотя руки и лицо, покрытые волдырями, нещадно саднили. Пытка и допрос слились в памяти в смутный, неразличимый кошмар, что было, с одной стороны, избавлением, а с другой — мучением, потому что девушка не могла вспомнить своих ответов. Не выдала ли она Джека? Не проболталась ли про «Минокс»? Она не знала. Но всякий раз в ужасе вздрагивала, когда открывалась дверь.
Волдыри постепенно подсохли и стали шелушиться, кожу стянуло. Каждый день узницу на час вытаскивали из камеры, пристегивали цепью к еще шести женщинам и водили по двору. Эта пародия на прогулку происходила каждый день в одно и то же время, как и кормежка и вынос отхожего ведра. В это время следовало хранить полное молчание; за неповиновение следовал сильнейший удар прикладом.
Однажды их вывели на прогулку сразу после расстрела. Группу молча провели мимо жутких следов казни; мимо старика, который оттирал кровь от стены и камней мостовой; мимо телеги, на которую двое тощих заключенных грузили истерзанное тело, чтобы увезти его прочь. Кто-то из женщин в связке начал плакать. Все понимали, что такая судьба может ожидать любую из них.
Расстрелы устраивали по меньшей мере дважды вдень, а еще чаще раздавались крики женщин, которых били или пытали. В тюремном дворе Оливия привыкла видеть людей с разбитыми до неузнаваемости лицами. Тюремщики превращали женщин в отбивные, а затем методично выводили их на прогулку. Режим нельзя нарушать ни под каким предлогом: таков был удивительный и чудовищный склад ума нацистов.
Вокруг Оливии женщин расстреливали, пытали и допрашивали, но ее никто не трогал. Почему? Не могли же гестаповцы утратить к ней интерес? Или для нее готовят нечто особенно ужасное?