Парижанки

— А Шпац может для нее что-нибудь сделать?
Темные глаза Коко, обычно презрительные и колючие, смягчились, видя беспокойство Арлетти.
— Нет, моя дорогая. Здесь уже ничего не поделаешь. Ее допрашивают. Если она будет умницей, то выйдет на свободу. А если нет, — она коснулась руки Арлетти, — тогда свершится неизбежное.
* * *
Арлетти и Зеринг вернулись домой поздно, около трех ночи.
  
— У меня ужасные новости, Фавн, — заявила актриса, как только за ними закрылась дверь. — Антуанетту забрали в гестапо.
— Ничего удивительного, — ответил он, пожав плечами.
— Но ты должен что-нибудь сделать!
— Я ничего не могу для нее сделать.
— Фавн, я знаю, ты меня к ней ревнуешь, но эти ужасные люди разорвут Антуанетту на куски. Она такая хрупкая. Пожалуйста, любимый, молю тебя. Помоги ей!
Лицо Зеринга сделалось жестким.
— Я ничего не могу здесь сделать, черт побери!
— Фавн, пожалуйста! Геринг к тебе прислушается!
Зеринг сорвал с себя рубашку. Когда-то Арлетти очень нравилось смотреть на его тело, такое молодое, сильное и принадлежащее только ей.
— Я больше не подчиняюсь Герингу. Меня отправляют на фронт.
Арлетти замерла на месте.
— Не понимаю, о чем ты говоришь.
— Меня отправляют на фронт!
Она так и застыла с наполовину расстегнутой на платье молнией и с распущенными волосами, ниспадающими на плечи.
— Когда?
— Скоро.
— Неужели ты не можешь поговорить с кем-нибудь? Отменить назначение?
Ей самой не верилось, что она лепечет такие глупости, словно вопросы задавал кто-то другой. Актриса по-прежнему не двигалась, обратившись в застывшую глыбу.
— Ничего не поделаешь, — мрачно сказал Ганс-Юрген.
— И давно ты узнал?
— Сегодня.
— Лжешь!
Она выскользнула из платья и бросилась в ванную, громко захлопнув за собой дверь и заперев ее на замок. Сквозь матовое стекло она видела силуэт любовника.
— Лань!
— Не надо. Не заходи.
— Пожалуйста, открой мне. Говори что хочешь, только не гони меня.
— Уходи.
— Прошу тебя.
Только теперь актриса смогла дать волю слезам и горько зарыдала, схватившись побелевшими пальцами за край раковины. Ей казалось, что она разваливается на части, на тысячи маленьких кусочков. Той Арлетти, которую она упорно создавала с момента отъезда из Курбевуа, больше не существовало. Когда все ее достижения обратились горкой пепла и мусора под ногами, осталась лишь худенькая рыжеволосая девочка, которая заливалась слезами на берегу затхлого канала.
  
Глава двадцать третья
 
Герман Геринг снова приехал в «Ритц».
Он прибыл в сопровождении лакеев и прихлебателей, как принц эпохи Ренессанса, только сейчас уже в изгнании. Оливия заметила, что рейхсмаршал еще больше разжирел. Парадная форма обтягивала огромный живот: портные уже не справлялись с постоянной подгонкой. При этом лицо оставалось худым, скулы заострились, а глаза ввалились.
Геринг приветствовал Оливию, будто потерянную племянницу, с которой уже не чаял увидеться. Он взял ее за руки и назвал своей маленькой шведской девочкой, а она задумалась, знает ли он о ее аресте и о попытке гестапо его скомпрометировать. Пожалуй, Оливии лучше было помалкивать.
Днем она принесла ему чаю и пирожных. Рейхсмаршал сидел в номере за столом, заваленным бумагами. Оливии отчаянно хотелось оказаться здесь одной всего на десять минут и пощелкать «Миноксом», но она понимала, что вряд ли ей это удастся. Прежний майор, отвечавший за безопасность, уехал из Парижа, а его место занял эсэсовец, который орлиным взором следил за каждым, кто входил в номер.
— Останься, — распорядился Геринг, отталкиваясь от стола и опускаясь в кресло, чтобы попить чаю. — Поговори со мной. Развлеки меня.
— Что же вам рассказать? — спросила девушка, послушно останавливаясь перед ним и чинно сложив руки перед собой.
— Неважно, лишь бы отвлечься от всего этого. — Взмахом руки он указал на разбросанные повсюду документы. — Знаешь, Оливия, я бы так хотел сейчас оказаться с тобой в Швеции, гулять по горам и ни о чем не думать.
— Неужели все так плохо? — спросила она.
— Ужасно, — коротко бросил Геринг. — Фюрер требует от меня невозможного. Он ждет, что я отправлю истребители атаковать американские бомбардировщики. А у меня почти не осталось самолетов. Они уничтожены. — В рот отправилась новая порция пирожных.
— Что же вы ему скажете? — тихо спросила Оливия.
— Гитлеру нельзя перечить. Но завод в Швайнфурте разбомблен, так что двигатели производить негде. Нефтеперерабатывающие предприятия сожжены, и у оставшихся самолетов нет топлива. Заводы «Фокке-Вульф» и «Мессершмитт» после авиаударов так и не восстановлены. Наши города уничтожают. И нет такого места в рейхе, куда враг не дотянулся бы. Этой войной мы уничтожили свой великий народ. Будущие поколения немцев нас за нее осудят.
Геринга явно не беспокоили народы, которые уничтожили фашисты, но Оливия не стала об этом упоминать. Нынешние признания рейхсмаршала, возможно, были ценнее всех фотографий. Пока он говорил, она старательно запоминала каждое слово.
— Разве нельзя защитить Германию?
— А хочешь знать, сколько истребителей мы способны поднять в воздух против «летающих крепостей» [48]? Не более одной тысячи. Одной тысячи! Такими силами даже пару городов не защитишь! Четыре пятых состава истребителей отправлены на Восточный фронт. Как мне остановить американцев с оставшейся одной пятой? Нет, это невозможно.
Какое-то время Геринг ел и пил в полном молчании, глядя перед собой невидящими глазами. Девушка дожидалась продолжения откровений.
— Ничего, скоро все закончится! — Рейхсмаршал явно оживился. — Когда Гитлер перестанет мне мешать, я возьму на себя управление страной и договорюсь с Черчиллем и Рузвельтом. В отличие от Гитлера, мне они поверят, и я стану лидером новой Германии, восстановленной и сильной!
Оливия с недоумением поняла, что он говорит серьезно. Видимо, Геринг полагал, что все ужасные военные преступления мигом забудутся и никто не станет его винить. Поразительно! Даже по его прекрасному аппетиту можно было догадаться, насколько рейхсмаршал далек от реальности.
В воскресенье она передала Джеку содержание беседы с Герингом, которую наскоро записала, выйдя из номера, чтобы не забыть деталей. Джек прочитал записи, а потом сжег листок в печке. У американца была железная память, он ничего не забывал.
— Ты прекрасно поработала, как и обычно, — похвалил он, когда они легли в постель. — Вашингтону будет приятно узнать, насколько эффективны бомбардировки наших ВВС. Люфтваффе всегда были слабым местом нацистов. Похоже, Геринг так старался не огорчать Гитлера, что невольно ввел его в заблуждение.
Фюрер считает, что у них гораздо больше самолетов, чем есть на самом деле.
— Геринг рассчитывает занять место Гитлера.
— Переворот?
— Именно на это он и намекал.
— Интересно.
— Извини, что не удалось ничего сфотографировать.
— Пожалуйста, будь осторожна. — Джек прижал ее к себе. — Я не хочу тебя потерять. Не рискуй понапрасну.
Она поудобнее устроилась возле него.
— Сейчас вообще ничего не получится. После ухода майора Зеринга с поста начальника охраны обстановка стала гораздо строже. Говорят, Зеринга отправили на фронт и понизили в звании.
— Из-за интрижки с Арлетти?
— Да. Ей будет очень тяжело без него.
— Не собираюсь жалеть коллаборационистов, — бросил Джек.
— А мне она нравится. В ней есть нечто особенное. Знаешь, иногда люди просто не могут противиться любви.
  
— Любви к врагу?
— Зеринг не такой, как все нацисты.
— Если он сейчас на фронте, то убивает американцев. А значит, он такой же нацист, как и остальные.
— Вот бы и мне видеть мир только черно-белым. Для меня некоторые вещи выглядят серыми.