Парижанки

Образ несломленных влюбленных, вопреки всему живых и верных друг другу, служил самой явной антиоккупационной пропагандой, какую только можно было позволить в то время. Овации продолжались не менее пятнадцати минут. Даже немцы, смотревшие фильм вместе со всеми, одобрительно хлопали затянутыми в перчатки ладонями. Возможно, они даже примирились с посылом фильма, ведь сердца все же остались в каменной смирительной рубашке.
  
— Франция тебя не простит, — вдруг произнес тихий голос прямо на ухо Арлетти, когда толпа двинулась к выходу. Она с удивлением обернулась и увидела хорошо одетого мужчину с темными волосами и бледным лицом. — Тебя приговорили к смерти. И приговор будет приведен к исполнению очень скоро.
Арлетти испуганно вскрикнула. Незнакомец уже развернулся и быстро шел прочь, пробиваясь сквозь поток платьев, меховых накидок и военных форм.
— Что случилось? — встрепенулся Зеринг.
— Мне угрожали!
— Кто?
Актриса показала на удаляющуюся спину:
— Вот он!
Зеринг и остальные бросились его догонять, но мужчина исчез без следа, так же незаметно, как и появился. Никто не видел их короткого диалога и не слышал роковых слов.
Арлетти попыталась обратить инцидент в шутку. Чарующая улыбка служила актрисе сильнейшим оружием, к которому она прибегала в любой момент и безо всяких усилий, независимо от своих истинных чувств. Этой улыбке верили все, кроме самой Арлетти. Потому что она испугалась. К тому же, когда она вышла из кинотеатра на улицу, ожидавшая исполнителей толпа снова замолчала, только теперь молчание остро ощущалось как угроза. Актриса оглядывала каменные, лишенные выражения лица. Сколько горожан воспылали к ней ненавистью? Кто из них готов вонзить нож ей в спину?
Может, Антуанетта знает, действительно ли Сопротивление приговорило ее к смерти? Но герцогини тоже не было видно.
* * *
После показа состоялся прием, на котором Арлетти попыталась забыть о произошедшем в кинотеатре. Многолюдную вечеринку устраивал сам режиссер фильма, Марсель Карне, в собственном доме на Монмартре. Там были многие из актеров и членов съемочной группы, а еще критики, поэты, композиторы и другие представители творческого бомонда Парижа.
Зеринг выделялся среди них как единственный мужчина в военной форме. Однако среди приглашенных был еще один гитлеровский офицер, пусть и в штатском: красавчик Шпацфон Динклаге, сопровождавший
Коко Шанель. Два немца неловко столкнулись, держа в руках бокалы с напитками. Хотя оба говорили на прекрасном французском и блестяще могли поддержать разговор практически на любую тему, парижане предпочитали их игнорировать.
— Как вам понравился фильм? — задал вежливый вопрос Зеринг, обращаясь к фон Динклаге.
Мужчин нельзя было назвать друзьями, но они общались вежливо и учтиво, как сослуживцы и обитатели одного отеля.
— Мне он показался несколько враждебным к рейху. Даже почти антифашистским. Но ваша Арлетта, разумеется, великолепна, мой юный друг, -г. Шпац был на дюжину лет старше Зеринга и относился к тому несколько снисходительно. Потом, после небольшой паузы, он продолжил: — Как я понимаю, вы скоро покинете Париж?
Зеринг поморщился. Разумеется, Динклаге со своей разветвленной сетью осведомителей как в немецком, так и во французском обществе уже обо всем знал.
— Видимо, да.
— Не расстраивайтесь, — ободрил его Динклаге. — Непродолжительное участие в боевых действиях только украсит ваш и без того солидный послужной список. И не даст забыть о том, что вы боевой офицер. — И он ухмыльнулся с уверенностью человека, сумевшего гарантированно избежать отправки на фронт. Он точно не стал бы рисковать своим пребыванием в Париже.
— Она знает? — Шпац кивнул на Арлетти, которая была увлечена беседой с Коко Шанель в противоположном от них конце зала.
— Еще нет. Не знаю, стоит ли говорить сейчас или оставить все как есть до последней минуты.
— Лично я считаю, что плохую новость нужно сообщать как можно скорее. И не пытаться подсластить горькую пилюлю.
— Благодарю за совет, — сухо ответил Зеринг.
— И если позволите, — продолжил фон Динклаге, — ничего бы не произошло, не подай вы прошение Герингу о заключении брака.
Зеринг раздраженно взглянул на фон Динклаге.
— А вот этот совет несколько запоздал.
— Простите. Я искренне вам сочувствую. У нас с вами много общего.
— С той только разницей, что рейх одобряет Шанель, но недоволен Арлетти.
— Любую, ситуацию можно разрешить в свою пользу, если знать, как к ней подойти. — Шпац зажег сигару и с удовольствием затянулся. — Жаль, что вы не пришли ко мне, мой мальчик. Я бы рассказал вам, как следует действовать.
Зеринг заскрежетал зубами. В его распоряжении оставалось всего несколько недель в Париже. Кто знает, может, одиозный фон Динклаге прав и надо немедленно обо всем рассказать Лани.
Тем временем Шанель и Арлетти тихо переговаривались в стороне от посторонних ушей.
— Сегодня вечером в кинотеатре мне угрожали.
— Кто? — спросила Шанель.
— Не знаю. Молодой незнакомый мужчина. Он заявил, что меня приговорили к смерти и скоро убьют. А потом просто исчез.
Коко внимательно изучала лицо актрисы темными настороженными глазами. Арлетти знала, что Шанель уже около шестидесяти, но эта женщина превосходно умела обманывать возраст, особенно при правильном освещении.
— С вами такое впервые?
— Да. Неужели вам тоже угрожали?
— И не один раз. Есть целый список, составленный Французскими внутренними силами.
— И кто же входит в эти силы?
— Мальчики в эспадрильях [47] и с оружием времен Первой мировой.
— Они опасны?
Коко пожала плечами:
— Любой мальчик с оружием опасен.
— А кто фигурирует в списке?
— Я. Вы. Любой человек, которого они сочтут коллаборационистом. В принципе, туда может попасть любой человек, добившийся успеха. Они ненавидят состоятельных людей, к тому же женщину напугать куда проще, чем двухметрового штурмовика.
— Ему действительно удалось меня напугать, — призналась Арлетти.
Коко еще раз вгляделась ей в глаза.
— Что вы будете делать, когда немцы уйдут из Франции? — спросила она.
Вопрос был далеко не праздным. Для гитлеровской коалиции война в последнее время складывалась неудачно. Наступление на Восточном фронте захлебнулось, и немецкая армия с трудом сдерживала яростные контратаки русских. Авиация союзников бомбила немецкие города, а на Дальнем Востоке японские военно-морские силы сражались с американцами.
— Я об этом не думала.
— Сейчас самое время. — Шанель глубоко затянулась сигаретой, и щеки у нее ввалились.
— А что будете делать вы?
— Меня защитит Черчилль, — уверенно заявила Коко. — Он уже много лет в меня влюблен.
— А вот у меня нет таких полезных поклонников, — иронично заметила Арлетти.
— Можете поехать в Германию с Зерингом.
— Ну уж нет. Лучше останусь тут и послушаю, какую музыку будут исполнять в Париже.
— Музыка может оказаться очень неприятной.
— Мне больше некуда идти. Сердцем я француженка, даже если остальные части тела считать интернациональными.
— Он хорош в постели? — спросила Коко.
Арлетти нашла вопрос непристойным, но Коко была слишком влиятельной особой, чтобы учить ее манерам.
— Мы очень счастливы вместе, — нейтрально ответила она.
— Шпац хорош. Но мне мало одного мужчины. У меня волчий аппетит, — рассмеялась Шанель, глянув на двоих красавцев офицеров. — К счастью, Шпац меня понимает. Ему даже нравится наблюдать, когда я с женщиной. Кстати, вашу подругу Антуанетту д’Аркур увезли в гестапо.
  
Арлетти похолодела.
— Я ничего об этом не слышала.
— Арест не афишировали из-за ее происхождения. Шпац, разумеется, обо всем знает. Кажется, ваша подружка вела себя крайне неосмотрительно.
Актрисе стало совсем плохо. Как ужасно складывался вечер!