Парижанки

— Не благодарите, прошу вас, мадам. За работу мне хорошо заплатили. Да и модель попалась отличная, — с улыбкой ответила она.
— Зовите меня Мари-Франс, — объявила женщина с той же решительностью, что Оливия уже видела в ее сыне. — А я вас буду звать Оливией.
Ужин удался на славу, и не только благодаря кулинарному искусству Мари-Франс. С самого дня отъезда из Америки Оливия отчаянно скучала по теплу домашнего очага, и семейство Дарнеллов, хоть и было не велико, приняло ее в свой круг. Почивший глава семьи взирал на них с портрета над небольшим буфетом.
  
— Отец был великим человеком, — сказал ей Фабрис. — Выдающимся мыслителем и гуманистом. Это он написал вон те книги. — И молодой человек показал на полку под фотографией, где стояли пять или шесть томов. Во взгляде бородатого мужчины с портрета сквозила меланхолия, словно он сокрушался, что потратил жизнь на серьезные книги, вместо того чтобы насладиться радостями бытия.
— О чем он писал? — спросила Оливия.
— Отец был анархистом.
— Боюсь, мне это ни о чем не говорит, — произнесла она извиняющимся тоном.
— Основная его мысль — убежденность в том, что человек по сути своей добр. — Как и обещал Фабрис, его роль за ужином до сих пор ограничивалась обязанностями сомелье, которые он исполнял с мастерством и грацией, но теперь юноша по-настоящему оживился. — Анархисты считают, что для организации общества нет необходимости в насилии или принуждении. Никакие правительства или полиция не нужны: просто добровольное сотрудничество между гражданами и полная свобода личности.
— Ты тоже анархист?
— Разумеется. Я пишу для ведущих анархических изданий. — Он достал из ящика газету и показал ей. — Мои статьи публикуются каждую неделю.
Оливия рассматривала газету, которая называлась Le Libertaire [6] и впечатляла крупными черными заголовками, плотными колонками текста и почти полным отсутствием иллюстраций. Она нашла имя Фабриса на второй странице, под длинной статьей, которая называлась «Война тиранам!».
— Но ты же не бросаешь бомбы? — уточнила Оливия.
— Я довольствуюсь силой пера. Бомба может избавить мир от одного тирана, а верное слово способно уничтожить сотни.
— Во всяком случае, в теории, — добавила Мари-Франс. Она смотрела на сына со странной смесью гордости, любви и грусти.
— Они все получат по заслугам. Гитлер, Муссолини, Франко…
— Не произноси их имена, — перебила его мать. — Ужасные люди.
— Ужасные или нет, им не сносить головы и не миновать возмездия.
Последние несколько месяцев в газетах и в беспокойных письмах из дома Оливия то и дело натыкалась на упоминания о возможной войне, но ее слишком занимали собственные дела, чтобы следить за политикой.
— Не хочу думать о страшном, — призналась она. — Неужели после прошлой войны кто-то еще хочет крови?
— Тираны ею подпитываются, — объявил Фабрис.
Мари-Франс накрыла рукой руку сына.
— По-моему, нам не помешает еще одна бутылка вина, дорогой.
— Конечно, матушка. — И он вышел.
Пока его не было, Мари-Франс повернулась к Оливии.
— Ты очень талантлива, — сказала она.
— Я учусь, хотя понемногу и очень медленно.
— Фабрис говорил, что тебе пришлось отказаться от уроков. Это правда?
— Мне больше нечем за них платить, — честно ответила Оливия. — Я не рассчитывала, что продавать свои работы будет так трудно. — Она вздохнула. — Дома у меня все получалось. Наверное, здесь просто выше конкуренция.
— Очень смелый поступок: приехать сюда, в совершенно незнакомый город в чужой стране, — мягко произнесла Мари-Франс.
— Это все благодаря маме. — Оливия улыбнулась. — Я с самого детства слушала ее рассказы о Париже. Она была тут в молодости. По ее словам, этот город полон волшебства, но на самом деле здесь нелегко живется.
Мудрые глаза Мари-Франс обратились к портрету над буфетом.
— В случае Фабриса во всем виноват его отец. Он наполнил голову мальчика возвышенными идеями. И Фабрис тоже избрал непростой жизненный путь. Маленьким сын чуть не умер от туберкулеза, а потом нашел свое призвание в политической борьбе. Да, сейчас у молодых непростая жизнь.
— Это точно.
— Нельзя сказать, что Фабрис хорошо зарабатывает своим пером, — продолжила Мари-Франс. — В Le Libertaire ему платят дару сотен франков, не больше. К счастью, у меня есть постоянная надежная работа. Он не говорил тебе, чем я занимаюсь?
— Нет.
— Я работаю экономкой в отеле «Ритц».
— Должно быть, тоже не самое простое занятие.
— Да, далеко не простое, но оно неплохо оплачивается. И если повезет, то к зарплате добавляются чаевые. К тому же иногда нам кое-что перепадает с кухни, и мы можем принести продукты домой. — Она вдруг замялась. — Послушай, Оливия, не хочу тебя обижать, но…
— О чем вы?
— Жизнь и нужда иногда толкают женщину на куда худшие способы заработка. А у нас дела идут неплохо, отель постоянно полон. И как раз сейчас нам нужна еще одна горничная.
— Горничная? Вы предлагаете мне попытать счастья?
— Я почти двадцать лет проработала в «Ритце». С моими рекомендациями тебя обязательно возьмут. К нам все время приходят девушки, но «Ритц» — особое место, и всех подряд туда не берут. — Она внимательно посмотрела на Оливию. — Правда, ты можешь счесть эту работу ниже своего достоинства.
— Что вы! Я помогала маме по дому сколько себя помню и работы не боюсь. Вот только у меня не останется времени для живописи. Возможно, в итоге придется отказаться от своей мечты, какой бы глупой она ни была.
— Или это будет не отказ, а лишь отсрочка, — мягко возразила Мари-Франс. — До той поры, пока снова не встанешь на ноги. Времени на искусство у тебя и в самом деле не останется, но ты хотя бы сможешь платить за комнату, покупать продукты и даже иногда баловать себя. Надеюсь, мои слова не кажутся тебе бестактными.
— Похоже, Фабрис успел обо мне рассказать, — грустно улыбнулась Оливия. — Нет, вы вовсе не бестактны. Напротив, очень добры.
— Подумай над моим предложением, и если оно покажется тебе интересным, приходи в «Ритц». Спросишь меня у служебного входа с рю Камбон.
Тут вошел Фабрис с вином, и разговор вернулся к прежним темам.
Когда после ужина около полуночи молодой человек провожал Оливию домой, она чувствовала приятную сонливость и сытость — давно позабытые ощущения. Теплый вечер наполнял ее счастьем и умиротворением.
— Мама не упоминала вакансию в «Ритце»? — деликатно спросил Фабрис.
— Упоминала, и спасибо, что представил меня матери голодающей бродяжкой.
— Надеюсь, тебя ее слова не задели?
— Разумеется, нет, глупенький. Очень мило со стороны Мари-Франс предложить мне помощь.
— Меня, впрочем, не радует, что она служит богатым лентяям, — мрачно добавил Фабрис. — Некоторые слишком горды, чтобы самостоятельно заправлять постель или стирать собственную одежду.
— Но раз уж Мари-Франс тебя кормит, ты находишь силы договориться со своими моральными принципами?
— Это мамино решение. Каждый человек имеет право сделать личный выбор и следовать ему. В этом и заключается суть анархизма.
— Судя по всему, очень удобная философия.
Лицо Фабриса застыло.
— Я благодарен матери за заботу. Но мне невыносимо видеть, как она становится жертвой эксплуатации и продает свой труд циничным капиталистам, пусть даже обеспечивая нам бесперебойный доступ к куриному рагу. — Фабрис бросил на Оливию странный взгляд. — Ты примешь ее предложение?
— Я подумаю. В любом случае лучше уж так, чем голодать.
— Рад, что мы будем видеться чаще.
— Неужели? Ты так в этом уверен? — поддразнила она.
  
— Абсолютно.
Они подошли к ее дому. Фабрис положил ей руки на плечи и по-свойски расцеловал в обе щеки. Почувствовав укол бороды, Оливия решила: если они действительно начнут встречаться чаще, ему придется расстаться с растительностью на лице. В тусклом свете фонарей перед домом мадам де ла Фей глаза Фабриса тепло поблескивали.