Парижанки

Оливия честно старалась придерживаться правил семьи Олсен, сочетая американское жизнелюбие с крепкими шведскими корнями, но ей хотелось большего, и она скопила денег на переезд во Францию.
Закат залил Париж морем багряно-малинового, смывшего всю грязь с улиц города и наделившего его блеском и таинственностью. Она просидела на балконе до позднего вечера, любуясь роскошью цвета и теней, пока багрянец не растворился в ночной тьме.
  
* * *
В среду утром Оливию разбудил стук в дверь. Как бы она ни ждала прибытия ста пятидесяти франков, столь ранний визит Фабриса Дарнелла ее не обрадовал.
— Еще даже нет девяти! — возмутилась она, запахивая на себе халатик и выглядывая за дверь. — Уходи и возвращайся через час. — От раздражения она даже перешла на «ты».
— Внизу ждет твоя домовладелица, — возразил Фабрис. — Она уже попыталась стрясти с меня твои деньги.
— Давай их сюда.
— Я еще не видел картину.
— Ты что, мне не доверяешь? — Она протянула ему руку ладонью вверх, и он нехотя отсчитал необходимую сумму.
Оливия вернула ему десять франков.
— Сходи в магазин на углу, купи маленький пакет кофе и возвращайся через час. — С этими словами она захлопнула дверь прямо у него перед носом.
К возвращению гостя она привела себя в порядок и распахнула окна навстречу яркому солнечному утру. Вместе с кофе Фабрис принес еще коробку с маленькими бриошами, что помогло ей примириться с таким ранним и бесцеремонным вторжением.
Оливия поставила портрет на мольберт в хорошо освещенной части комнаты, и пока она готовила кофе на спиртовке, Фабрис внимательно его разглядывал.
— Ты хорошо над ним поработала, — сказал он.
— Тебе нравится?
— Очень.
Она заканчивала портрет по памяти, постаравшись передать, как тень от шляпы придает загадочность лицу юноши.
— Я же говорила, что ты можешь положиться на мое мастерство.
Он принял у нее чашку крепкого кофе и стал ходить по комнате-студии, рассматривая картины, составленные у стен по две-три штуки. Не спросив разрешения, он разворачивал те, что стояли лицом к стене. Оливия сомневалась, что у него найдутся деньги купить что-нибудь еще, кроме своего портрета, но не спешила расставаться с надеждами и пресекать вольность посетителя.
— Ты талантлива, — сказал он наконец. — Вот эти виды Монмартра очень оригинальны. А виноградник тут и вовсе волшебный. Контраст между листвой лозы и битым кирпичом передан почти гениально.
— Одна из моих самых любимых тем, — улыбнулась Оливия.
— Заметно. У тебя каждая картина светится любовью к Парижу. Они не продаются только потому, что их мало кто видит.
— Я носила свои работы во все галереи, но на них не хотят даже взглянуть. В Париже полно студентов-живописцев, пытающихся продать свои картины.
— Но ты уже не студент.
— Я даже не студент, — с грустью поправила она. — Хотя с самого приезда сюда беру уроки у Ласло Вайса [5]. Это старый венгр, который живет в Париже с конца прошлого века. Он прекрасный учитель. Вот только я рассчитывала, что смогу заработать живописью себе на жизнь, а это у меня получается с переменным успехом. — Оливия вздохнула. — Придется отказаться от уроков Вайса, мне они больше не по карману.
Очень жаль это слышать.
Она с грустью пожала плечами:
— Избитый сюжет: молодой художник, преисполнившись надеждами и мечтами, приезжает в Париж, где начинает голодать, трезвеет рассудком и возвращается домой, в реальную жизнь.
— Ты же не собираешься совсем бросить рисование?
— Если я в ближайшее время не продам сразу несколько картин, у меня просто не останется выбора. Что-то ты не съел ни одной бриоши, — заметила она.
— Да ведь ты их все съела сама, — усмехнулся Фабрис.
Он был прав: Оливия как раз доедала последнюю булочку.
— Ой, прости, пожалуйста. Я ужасно проголодалась.
— Да, я заметил.
Оливия слизала сахарную пудру с пальцев.
— А у тебя, случайно, нет сигареты?
Фабрис достал серебряный портсигар.
— Судя по всему, ты не курила с воскресенья?
— На пути домой меня подстерегла домохозяйка и вытрясла все, что ты мне дал, до последней монеты. Я задолжала ей приличную сумму за комнату. Впрочем, пора бросать курить: эта роскошь мне тоже не по карману. — Оливия с удовольствием выдохнула дым. Рассматривая монограммы на портсигаре и зажигалке, она спросила: — Они достались тебе от отца?
— Да. Он умер, когда мне было семнадцать. — Фабрис отмахнулся от ее соболезнований. — Мне еще повезло, что он пробыл с нами так долго. А теперь признавайся: ты что-нибудь ела с воскресенья?
— Разумеется.
— И что же? — Молодой человек не спускал с нее взгляда теплых карих глаз.
— У меня на полке всегда есть запас консервированной фасоли, — ответила Оливия, кивая на кособокий шкаф.
Фабрис быстро проследил за ее взглядом и решительно объявил:
— Сегодня вечером ты придешь ко мне на домашний ужин.
— Очень мило с твоей стороны, но у меня нет привычки посещать дома незнакомых молодых людей, особенно по вечерам. Тем более, — она жестом пресекла его возражения, — обменивать свою благосклонность на миску супа.
— Твоему целомудрию ничего не угрожает. — В золотистой бороде снова мелькнула прежняя полуулыбка… — Я живу с матерью, и готовить ужин будет она. Мой вклад ограничится тем, что я откупорю бутылку вина и разолью его по бокалам.
Мысль о настоящем ужине в уютном семейном кругу казалась непреодолимо привлекательной. Оливия дрогнула.
— Ну…
— Когда я утром выходил из дома, мама уже ощипала. славную упитанную курицу, — вкрадчиво произнес Фабрис. — Может быть, она даже потушит птицу в вине.
Оливия чуть не захлебнулась слюной.
— О боже!
Мы живем недалеко отсюда. Я зайду за тобой сегодня в семь.
— Хорошо. Но без глупостей!
— Разве я похож на глупца? — Фабрис поднялся, собираясь уходить.
— Я не буду отвечать на этот вопрос. Не забудь свой портрет.
— Спасибо. Мама будет счастлива: это подарок для нее. Но ты его не подписала, — заметил он.
— Ох, совсем забыла! — Оливия взяла кисточку и поставила обычную подпись: «О. Ж. Олсен».
— А что обозначает буква «Ж»? — спросил Фабрис.
— Живерни.
— Как та деревенька, где…
— В молодости мама переписывалась с Моне, а незадолго до свадьбы ездила к нему с визитом. С тех пор она без конца говорила о его саде.
Фабрис с интересом посмотрел на нее.
— Мне нужны подробности.
— После ужина расскажу.
Оливия обернула картину коричневой бумагой, чтобы защитить от пыли, и проводила гостя до двери. Она прониклась к молодому человеку теплыми чувствами в благодарность за похвалу и почти с нежностью смотрела, как он спускается по лестнице. А выкуренная сигарета и перспектива поужинать курицей в вине и вовсе привели ее в приподнятое настроение.
* * *
Фабрис не обманул: дом Дарнеллов и вправду стоял в паре кварталов от ее дома. Узкое и длинное здание ютилось между более крупными постройками, но стоило Оливии войти внутрь, как ее окружили доброжелательность и уют. Обстановка не отличалась роскошью, но здесь было безукоризненно чисто и уютно, а волшебный аромат курицы, тушенной в красном вине, прямо-таки опьянял.
Мать Фабриса появилась со стороны кухни и, вытирая руки о фартук, подошла приветствовать гостью. Она оказалась энергичной женщиной чуть за пятьдесят с крепким рукопожатием. Судя по всему, именно она наградила Фабриса такой приятной внешностью: тонким носом и ослепительной улыбкой. В общении женщина была дружелюбна, но не навязчива, а в карих, как и у сына, глазах светился живой острый ум.
  
— Вы написали очаровательный портрет сына, — сказала она Оливии и указала на стену, куда с гордостью повесила картину. — Спасибо!