Парижанки

Да и остальные события в жизни Жози искрились волшебством. А в последнее время эта богатая сторонница нацизма, веселая красавица с испанскими корнями, шурша шелками, наслаждалась главным парижским занятием: знакомилась с разными людьми и сводила их друг с другом.
Именно она несколько лет назад вытащила Арлетти из безвестности, восхитившись острым умом девушки из рабочих кварталов, и представила ее нужным людям в обществе. Мало того, Жози также познакомила Арлетти и Антуанетту на незабываемом новогоднем балу, и эта встреча положила начало долгой связи двух женщин.
  
— Да, мои дорогие, — продолжала щебетать Жози, переводя взгляд с актрисы на герцогиню и лучезарно улыбаясь, — настали новые времена. И не надо грустить. Не стоит считать происходящее поражением. — Жози кивнула на черный, словно траурный, костюм от Шанель, в котором пришла Антуанетта. — Это величайшая из возможностей, которую могла подарить нам судьба. Шанс исправить Францию.
— Исправить? — тихо переспросила Арлетти.
— Да! О, дорогая, я знаю, что ты дитя народа, но, жизнь тебя с ним уже разлучила! Теперь твое место здесь, рядом с нами. А у нас с этими арийцами куда больше общего, чем с дикарями социалистами и коммунистами, которые вот уже несколько десятилетий тянут Францию ко дну! — Графиня подалась вперед, сверкая глазами. — Папа говорит, что мы неизбежно возглавим новое правительство. Разумеется, момент очень непростой и тонкий, и отцу придется хорошенько разыграть свою карту. Но он отличный игрок, вы сами знаете!
— Ты хочешь сказать, месье Лаваль готов стать нацистской марионеткой, — зло бросила Антуанетта.
— Я бы это так не назвала, — возразила хозяйка. — Власть похожа на чертополох: он красив, но обладает колючими шипами. И чтобы его схватить, надо обладать определенной смелостью.
— Оказывается, ты знаток ботаники.
— Только отцу по плечу возглавить Францию и повести ее в счастливое будущее. Петен [15] — идиот, он всего лишь видимость политика. Гитлеру нужен человек, на которого можно положиться, кто обладает достаточным опытом и способностями.
— Участие в формировании правительства под руководством нацистов — это коллаборационизм.
— В нынешних обстоятельствах разговоры о коллаборационизме лишены смысла. Франция не может оставаться без правительства, и править страной должны французы.
— Ты имеешь в виду бархатную французскую перчатку, в которую облачится железный немецкий кулак?
Жози накрыла ладонью руку Антуанетты:
— Я понимаю твои чувства.
— Неужели?
— Ты расстроена и подавлена, но ты придешь в себя и скоро станешь смотреть на эти события нашими глазами.
— Надеюсь, что такого не случится. — Герцогиня убрала руку.
— Тебе придется смириться, Антуанетта.
— Не понимаю, как ты можешь спать по ночам. Я хотя бы делаю то, что в моих силах, и не бегу на порог встречать врага с распростертыми объятиями.
Жози мило улыбнулась.
— Предпочитаешь тесный кружок Женской службы неотложной помощи? Этакий милый клуб для дам с нестандартными интересами, да?
Арлетти, которой не нравилось направление беседы, стала собираться.
— Мадам Сан-Жен пора на работу, вам же, мои дорогие, подобные хлопоты не знакомы. Неизвестно еще, позволит ли новое правительство закончить съемки. Но будем надеяться.
Поцелуй, которым одарила ее хозяйка на прощание, был нежен, но с герцогиней Жози попрощалась с ледяной вежливостью, чмокнув воздух далеко от щеки гостьи.
Когда подруги вышли из дома на улицу, Арлетти взяла Антуанетту за руку. Актриса решила не оставлять новенький «паккард» в Париже, отдав предпочтение гаражу в безопасном Лионе, поэтому они направились к метро.
— Жози права, тебе придется научиться подстраиваться под обстоятельства, дорогая, — обратилась она к Антуанетте.
Та издала звук, как будто ее тошнит.
— Меня чуть не вырвало, когда она заливалась соловьем насчет чудесных голубых глаз немецких солдат!
— Ну, я была бы не против обзавестись парой голубых глаз.
— Женщинам твоего класса не свойственны представления о чести и верности, в отличие от моего.
— Вот спасибо.
— Ты сама знаешь, что я права. Ты происходишь из пролетариев, и вы привыкли заботиться только о собственных интересах. Вы даже не помышляете о таких вещах, как государство, монархия…
— Монархия? Антуанетта, дорогая, ты забыла о гильотине?
— …А вот Жози должно быть стыдно, — продолжала Антуанетта, сделав вид, что не расслышала слов подруги. — У меня в горле ком встает, когда я слышу, как подобные ей пляшут на костях бедной Франции. Сначала пала наша армия, теперь политическая элита, — это самый настоящий конец. И как она смеет острить по поводу Женской службы неотложной помощи!
Пресловутую службу, действующую под эгидой Красного Креста, и впрямь обвиняли в том, что она превратилась в кружок лесбиянок из высшего общества, но Арлетти не стала напоминать об этом подруге.
— Так, осторожно. Вон идут воспетые Жози воители.
Они остановились у края тротуара. По дороге двигались не танки, а военные грузовики, помеченные черно-белыми крестами. В них тесными рядами сидели солдаты в серой полевой форме, сжимая винтовки между коленями. Заметив двух хорошо одетых женщин, они принялись свистеть. Арлетти спокойно взирала на происходящее, но Антуанетта тут же сделала непристойный жест в их сторону. Ответом ей стал бурный смех, громкий, но не угрожающий. Оккупанты могли позволить себе снисходительность. Скорее всего, возмущение Антуанетты стало единственным сопротивлением, с которым они столкнулись после перехода через Марну.
Вдруг Антуанетта бросилась на шею Арлетти и страстно поцеловала ее в губы прямо на глазах у немцев. Актриса с трудом высвободилась из ее лихорадочных объятий.
— Ты с ума сошла?
— Я люблю тебя! Я не могу без тебя жить!
— Тебя никто и не просит этого делать, — зло бросила Арлетти, остро ощущая каждое слово, которое теперь кричали немцы. — Вот только не обязательно устраивать представление!
— Они нас разлучат! — рыдала Антуанетта. — Отнимут тебя у меня!
Тут Арлетти впервые обратила внимание на странный блеск в глазах Антуанетты и на ее бледность.
— Ты снова принимаешь опий? — требовательно спросила она.
— Мне необходима поддержка. Я не могу этого выносить!
— Ты же обещала бросить!
— Но как? Жизнь рассыпается на части!
В середине конвоя шли открытые грузовики. В них, прижавшись плечом к плечу и ссутулившись, сидели французские солдаты, без оружия и головных уборов, в измятой и истрепанной форме; очевидно, их везли по городу для наглядного урока. Рядом с одним из грузовиков бежала женщина, протягивая солдатам багет, и они быстро выхватили угощение у нее из рук, разломали на куски и без единого слова благодарности стали запихивать в голодные рты.
Увидев это, Антуанетта разрыдалась. Арлетти было нечем ее утешить, поэтому она просто стояла и смотрела на проезжающие грузовики с исхудавшими солдатами, не смевшими поднять глаза на прохожих.
* * *
Вандомскую площадь заполонили немецкие военные грузовики и автомобили офицеров; перед глазами то и дело мелькали вездесущие свастики. В небо поднимались клубы дыма от ревущих моторов. Вся площадь стала недоступной для общественного транспорта, рю Камбон тоже перегородили. Немцы решили перекрыть въезд на эту аккуратную маленькую улочку, куда выходил задний фасад отеля «Ритц», и Оливию, которая шла на работу, остановил охранник на немецком блокпосту.
У молодого караульного, потребовавшего предъявить документы, было жесткое суровое лицо, а глаза скрывались в тени металлической каски. Пока он листал ее паспорт, Оливия тайком рассматривала его серую форму, начищенные сапоги и сияющий пистолет. Теперь она носила при себе шведский паспорт, выданный Раулем Нордлингом, в котором фамилия значилась в оригинальной транскрипции: «Ольссон». Тогда же консул забрал у нее американские документы и запер у себя в сейфе. В случае необходимости она могла получить их обратно, но пока пользовалась только шведским паспортом, где числилась жительницей Стокгольма.