Парижанки

Мэтр кивнул, словно девушка подтвердила его мысли.
— Желаю тебе обрести счастье, — тихо произнес он. — Однажды ты станешь настоящим художником. Не отрекайся от мечты. Только пообещай, что при первых же признаках опасности вернешься домой, в Америку.
— Обещаю, мэтр.
Теплым багряным вечером она попрощалась с Ласло и отправилась домой, с грустью размышляя о том, как теперь изменится ее жизнь.
  
* * *
Оливия работала с Хайке каждый день, без выходных. Девушка гордилась тем, что быстро учится, и старалась избегать ошибок, но не сумела избавиться от напряжения, возникшего между ней и немкой. Мало того, их отношения становились только хуже. Хайке критиковала каждое действие подопечной, и Оливия никак не могла ей угодить.
Правда, мужская половина работников отеля всячески старалась заслужить внимание новой горничной, что лишь обостряло неприязнь наставницы. Мужчины постарше проявляли к девушке отеческую заботу, а те, что помоложе, пытались флиртовать. Иногда она чувствовала себя цветком посреди роящихся пчел.
Никогда раньше Оливию не окружало такое количество мужчин. Даже дома среди родни всегда было больше женщин. Потом девушка училась в женском институте и теперь, постоянно сталкиваясь с десятками мужчин, чувствовала себя неловко. Это не ускользнуло от внимательного глаза Мари-Франс.
— Тебя смущает мужское общество? — как-то спросила она.
— Их тут так много!
— Научись держать их на расстоянии. Понимаешь, далеко не все предлагают помощь по доброте душевной. Некоторые служащие считают горничных легкой добычей. Да и от гостей не оберешься неприятностей. Следи за тем, чтобы не оказываться наедине с мужчиной, будь то клиент или работник отеля.
Оливия постепенно осознавала опасности, которые таила в себе ее красота. Она твердо решила избегать любых намеков на оплошность, чтобы доказать месье Озелло свою пригодность для этой работы. Следуя совету Мари-Франс, девушка изо всех сил поддерживала образ невозмутимой и замкнутой шведки.
Остро переживая горечь расставания с живописью, она старалась всячески убедить себя в тощ, что это лишь временная мера. В кармане передника Оливия держала маленький блокнот, и при любой возможности доставала его и делала быстрые наброски огрызком карандаша. Ей хотелось надеяться, что однажды она использует эскизы для новой картины.
«Ритц» представлял собой целую вселенную, поделенную на два мира. Один из них, роскошный и дорогой, населяли гости, окруженные комфортом и спокойствием, а в другом служащие отеля трудились день и ночь, чтобы обеспечить существование первого.
— «Ритц» — это место, где две сотни бедолаг сбиваются с ног, чтобы другие две сотни купались в роскоши, — как-то сказала Мари-Франс.
Горничные постоянно переходили из одного мира в другой, выходя из шикарных номеров, которые оставляли безукоризненно чистыми и благоухающими свежестью, чтобы раствориться в темных коридорах, пропахших кухней и хозяйственным мылом.
Поначалу работа горничной казалась Оливии унизительной, но она быстро поняла, что существуют занятия куда менее приятные. Например, на кухне повара проклинали все на свете, обливаясь потом над плитами, причем их смена зачастую длилась по двадцать часов. Красные обваренные руки прачек шелушились от хлорки, судомойки часами оттирали песком медные сковороды и горы жирной посуды, а пожилые поломойки с распухшими суставами драили на коленях мраморные полы.
По сравнению с их тяжелой работой уборка номеров казалась привилегией. Там можно было распахнуть окна, выходящие на Вандомскую площадь, и увидеть небо. Горничные имели дело с чистым ароматным бельем и цветами, и можно было, если никто не смотрит, немного потанцевать вокруг огромных кроватей, воображая себя хозяйкой номера.
B огромном отеле легко было потеряться. Несколько корпусов соединялись между собой лабиринтами переходов и винтовыми лестницами, где полностью отсутствовали указатели. Оливии пришлось немало потрудиться, чтобы освоиться.
Во время испытательного срока она каждый вечер ужинала с Мари-Франс и Фабрисом. Мари-Франс даже одолжила ей денег на оплату жилья, чтобы де ла Феи не выбросили девушку на улицу до ее первой зарплаты. Эта практичная женщина с каждым днем все больше нравилась Оливии. Многое в Мари-Франс вызывало восхищение: она была бережлива, но щедра, откровенна, но терпелива. Оливия была готова принять ее как вторую мать.
Фабрис же наполнил ее жизнь радостью. На публике он был очаровательным и веселым, наедине — нежным и любящим. Сказав Мари-Франс, что у нее еще не было серьезных отношений с молодыми людьми, Оливия не покривила душой. Мальчики, провожавшие ее домой после церкви, не в счет, как и шестидесятилетний фермер, который ни с того ни с сего позвал ее замуж и ударился в рыдания, когда она ему отказала.
Фабриса же она искренне уважала. Ей нравились его чувство юмора и эффектная внешность, грация и уверенность его движений. Они посещали художественные галереи или устраивали долгие прогулки по Монмартру вдоль Сены, ведя нескончаемые беседы. Ему хватало ума не читать ей лекции об анархизме или социализме, и чаще они просто болтали обо всем на свете, особенно об искусстве. Их отношения подошли к первым поцелуям.
Ежедневных встреч за ужином оказалось мало, и влюбленные все чаще оказывались наедине в студии Оливии. Мадам де ла Фей делала вид, что не замечает этих визитов, заботясь только о своевременной оплате жилья, и молодые люди поднимались наверх, усаживались рядом на скрипучей кровати, смотрели друг другу в глаза и целовались, сгорая от желания сделать следующий шаг.
— Я хочу убедиться, что действительно нравлюсь тебе, — сказал однажды Фабрис. — Или ты просто стараешься угодить моей матушке?
— Да, она действительно чудесно готовит курицу в красном вине, — с притворной чопорностью ответила Оливия.
— Тут ты права. — Он заключил девушку в объятия и серьезно посмотрел ей в глаза: — Но я все больше привязываюсь к тебе, Оливия.
— Я слышала признания и поромантичнее, — фыркнула она.
— Ну хорошо, я без ума от тебя. Ты же сама видишь. Когда-то я каждое воскресенье подглядывал за тобой возле моста Менял и мечтал, что в один прекрасный день ты станешь моей. Несколько недель я собирал нужную сумму, чтобы заказать тебе портрет.
— Крохобор.
— Не хочу тебя потерять.
— А я и не собираюсь теряться, — с улыбкой заверила она.
— Даже если начнется война?
— Если начнется война, я надену на голову кастрюлю и выйду сражаться на баррикады.
Фабрис рассмеялся и чмокнул ее в щеку.
— Ты никогда не бываешь серьезной.
— Если серьезно, я тоже без ума от тебя, — призналась Оливия. — И хоть я испытываю схожие чувства к твоей матери, ее курице в вине, Парижу и всей Франции, тебя я люблю отдельно, в отрыве от всего вышеперечисленного.
Он снова ее поцеловал.
— Ты знаешь, как сделать меня счастливым.
— Хочешь узнать, как вделать счастливой меня?
У молодого человека заблестели глаза.
— Я только и мечтаю, но ты мне не позволяешь!
— Да я не про это! Речь о твоей бороде. Сбрей ее. Но, sheri [9]…
— Да, я знаю, что она делает тебя похожим На Одиссея, а еще на твоего кумира Бакунина [10] или кого-то в этом роде, но сейчас, когда мы перешли к поцелуям, она доставляет мне ужасные мучения. — Оливия продемонстрировала красные пятна на шее: — Смотри, что ты наделал.
Фабрис с грустью погладил рыжеватую бородку.
  
— А вдруг тебе не понравится то, что скрывается под ней?
— У тебя там ужасные шрамы? Или татуировка с изображением обнаженной женщины?
— Нет.
— Тогда нечего бояться.
— Но это повлечет за собой дополнительные траты. Всякие бритвы, щетки и мыло. Бритье — это не игрушки.
— Я брею ноги, так что не рассчитывай на сочувствие.