Парижанки

— Знаете, на самом деле я вовсе не ленивая и не нахальная.
— Да, знаю.
— Вы мне дали не самую доброжелательную наставницу, — усмехнулась Оливия. — Похоже, она меня невзлюбила.
— У Хайке была подруга, которую недавно уволили. Тебя взяли на ее место.
— Что же вы мне сразу не сказали!
— Та горничная вылетела на улицу заслуженно. Она подворовывала, и Хайке об этом прекрасно знала.
  
— Не похоже, чтобы у Хайке было много друзей.
— К сожалению, ты права. В молодости она была известной спортсменкой, завоевала множество золотых медалей, но потом ее жизнь пошла по наклонной. Надеюсь, в конце концов она проникнется к тебе теплыми чувствами. Потерпи.
— Я понимаю, что вы помогаете мне из-за Фабриса.
— Вовсе нет, мне самой этого хочется. Юной девушке, оказавшейся с миром один на один, нужны друзья. Если бы моя дочь была жива, ей сейчас было бы столько же, сколько тебе.
— О, Мари-Франс, примите мои соболезнования. Я не знала.
Трамвай резко зашел в поворот, и на мгновение женщины оказались прижатыми друг к другу.
— Она умерла от крупа в три месяца. Фабрису было всего три года, он ничего не помнит. Я очень рада, что вы с ним подружились. До тебя у него не было девушек. — Женщина ненадолго замолчала. — Не подумай, что я ставлю тебе условия, Оливия. Но хочу попросить тебя только об одном: не разбивай сердце моему мальчику.
— Ни за что! — горячо воскликнула девушка. — Мне очень нравится Фабрис. Кажется, он самый умный человек из всех моих знакомых.
Мари-Франс грустно и нежно улыбнулась.
— Да, ума ему не занимать.
— Сейчас еще слишком рано говорить о том, как все сложится. Но могу пообещать вам, что не стану с ним лукавить или давать ложные обещания.
Мари-Франс накрыла руку Оливии своей:
— Тогда будем считать, что мы договорились. Придешь к нам на ужин сегодня?
Оливии хотелось отказаться, но обед в столовой был несколько часов назад и в животе громко урчало, а дома ее ждала только банка фасоли.
— Да, благодарю вас, — кивнула она.
  
Глава пятая
 
В это воскресенье должно было состояться занятие с Ласло Вайсом, и Оливия с тяжелым сердцем готовилась к объяснению с учителем. Придется сказать ему, что она больше не сможет продолжать учебу.
Он пришел к ней точно в два, как всегда. Девушка не могла не заметить, как он похудел за последнее время и стал почти хрупким. Несмотря на жаркий день, он кутался в шаль, словно старался согреться. Художнику было уже за семьдесят, и его тело словно бы начало таять, оставляя лишь общий контур прежнего человека.
— Почему ты такая грустная? — сразу же спросил он с сильным венгерским акцентом, который не исчез даже после долгих лет жизни в Париже.
Оливия сморщилась.
— Мне придется бросить живопись, мэтр.
Кустистые брови Вайса выгнулись в высокие дуги.
— О чем ты, черт подери?
— Я больше так не могу: постоянно без денег, а покупателей как не было, так и нет. — Она перевела дыхание. — Мне придется отказаться от уроков, мэтр. По крайней мере, на время.
Ласло взял ее руки в свои и с тревогой заглянул ей в глаза.
— Нет, Оливия. Ты не должна оставлять живопись.
У тебя же настоящий талант!
— Придется взглянуть правде в лицо, мэтр. Нельзя питаться одним талантом.
Он сжал ее ладони заляпанными краской пальцами.
— Дорогая, я буду учить тебя бесплатно. Вернешь долг, когда станешь богатой и знаменитой.
Глаза у Оливии защипало от слез.
— Вы очень добры. Только вам придется подождать своих денег. Я устраиваюсь на нормальную работу.
— И что это значит, скажи, пожалуйста?
— Один друг нашел мне место горничной в большом отеле. У меня не останется времени на творчество.
Лицо старого учителя погрустнело, и он отпустил ее руки.
— Понимаю.
— Ах, Ласло! Мне очень жаль, что я вас подвела.
— Ты меня не подвела. Но сердце у меня разрывается от грусти, когда я вижу, как одаренный молодой художник вынужден отказываться от искусства. — Он окинул взглядом картины, которые Оливия выставила вдоль стен. — Наш глупый мир не способен различить красоту, которая открывается его глазам.
— Люди не готовы тратить деньги на картины. Говорят, скоро будет война.
Вайс печально кивнул.
— Да, похоже, возвращается безумие четырнадцатого года. Мир действительно очень глуп. Возможно, ты поступаешь правильно. Не исключено, что лучше вообще уехать из Парижа.
— Мне не хочется уезжать.
— Я бы тоже отправился домой. Вот только Гитлер скоро проглотит и Венгрию. Он уже подошел к Польше. Если политики и военные не остановят фюрера, всей Европе конец.
— Война никому не нужна.
— Она нужна Гитлеру. Он вооружен до зубов, и у него давние счеты с Францией. Не забывай, что столь ненавистное ему соглашение подписано в Версале
— Но Гитлер утверждает, что стремится к миру.
— Он говорит одно, а делает другое. — Вайс погладил остроконечную седую бородку. — У меня, как у еврея, есть особые причины его опасаться. Но нацисты представляют угрозу не только для меня, но и для каждого цивилизованного человека на этой планете. — Он устало улыбнулся. — А ты одно из самых цивилизованных существ, которых я знаю. Нечего тебе рядом с ними делать. Если решила бросить живопись, езжай домой. Рисковать жизнью ради искусства — это одно. Делать то же самое ради места горничной — совершенно другое.
— Я не покину Париж, — упрямо отвечала Оливия.
— Ты можешь продолжить писать и дома. В безопасности. Рузвельт не позволит втянуть свою страну в еще одну европейскую войну. Он сам так сказал.
— Если бы я ценила безопасность, то никуда бы не поехала из Миннесоты. Я останусь здесь, даже если не смогу больше рисовать. Я слишком люблю Париж, чтобы возвращаться домой.
— Хотя Париж не был к тебе добр?
— Париж открыл мне настоящие чудеса. Он просто не хочет покупать мои картины. — Она на мгновение задумалась. — Если не считать одного молодого человека.
— Вон оно что, — вздохнул Ласло. — Так ты из-за него не хочешь возвращаться домой?
— Я этого не говорила.
— За тебя сказало твое лицо. Он красив?
— Очень.
— Богат?
— К сожалению, нет, мэтр. К тому же презирает деньги. Он анархист.
— У всех свои недостатки. Но он тебя любит?
— Он мною восхищается. Во всяком случае, если верить его словам.
— Это он нашел для тебя место в отеле?
— Его мать. Кстати, речь идет о «Ритце».
— Значит, ты бросаешь живопись ради работы в лучшем отеле Парижа, — пожал плечами художник. — Ну что же, если это наше с тобой последнее занятие, давай приступим к делу.
Ласло Вайс был превосходным учителем, умевшим мягко поддержать и точно указать на ошибки. Оливия с грустью подумала, что ей будет очень его не хватать. Он осмотрел ее последние картины, сделал несколько удивительно точных замечаний и направлял ее, когда она принялась воплощать его идеи на свежем холсте. Они сидели бок о бок возле мольберта, и Ласло время от времени брал у девушки кисть, показывая, что он имеет в виду. Погрузившись в мир, где царила красота и не было ни тени войны и бед, они потеряли счет времени.
Незаметно пролетели два часа, и последний урок Ласло подошел к концу. Оливия сделала учителю чашку чая, чтобы помочь ему согреться, а затем проводила Вайса до его квартиры на рю Лепик. Взяв ее за руку, он попросил:
— Расскажи-ка мне еще об этом своем анархисте.
— Да рассказывать-то и нечего, — улыбнулась девушка. — Мы пока просто друзья.
Но Ласло ее слова не успокоили, и, отвечая на его вопросы, полные отцовской заботы, Оливия почувствовала, каким теплом наполнилось ее сердце. Она пока не влюбилась в Фабриса, но, судя по всему, вскоре ее ждали перемены. И они казались ей неизбежными.
  
— У меня такое ощущение, что все идет должным образом, — призналась она наконец. — То есть я не знаю, как наши отношения будут развиваться дальше, но пока мне кажется, что они складываются правильно.