Друид. Трилогия (СИ)

Но новая информация меняла не врага, а лишь его мотив. Видимо, изначально они с Озёровым планировали как‑то поделить моё баронство, а потому и хороший повод для вражды нашёлся в виде сбежавшей Лизы.
А сам граф захотел эти земли, потому что узнал: на ней растёт то, чего нет нигде больше. Что вода её стоит больше, чем даёт губернская ярмарка за хороший год.
И знал он это потому, что Павел Демьянович добросовестно и честно написал ему отчёт. А Озёров прочитал и увидел не науку, а золотую жилу, за которую не грех и пролить чужую кровь.
  
– Я не знал, – тихо повторил старик. – Сынок, я честное слово даю, что не знал, для чего он это собирает. Думал – интерес научный. У него в усадьбе целая библиотека, он любил собирать такие вещи. А потом, уже позже, я стал замечать всякое. Что карты моей экспедиции у него на столе. Что пометки на них появляются, написанные чужой рукой. Что к нему приезжают люди и он с ними часами сидит в кабинете, а после их отъезда пометок становится больше. Я к тому времени уже всё понял. Но было поздно. И когда он меня в последний месяц отправил к Чернову, я понял, что меня он больше в живых видеть не хочет. Знаю слишком много…
Он замолчал.
Я же долго смотрел в воду. В ней отражалась яркая луна. Река несла нас плавно, без суеты.
То, что Озёров хочет мою землю, я знал давно. Видел, что это не соседская вражда и не старая обида.
Я с этим уже свыкся, и у меня на это был свой план – дожать, измотать, сделать так, чтобы вести войну со мной стало графу дороже, чем стоил бы выигрыш. В моём прошлом мире я так выходил из трёх или четырёх рейдерских историй. Правило простое: нельзя победить того, кто богаче и влиятельнее. Можно сделать так, чтобы он потерял аппетит.
А теперь этот расчёт летел в воду вместе с камышами, мимо которых мы проплывали.
Потому что если Озёрову нужна не соседская территория, а моё месторождение живой магии, дающее жизнь всему лесу, то никакой аппетит он не потеряет.
За такое воюют по‑настоящему: поколениями, закапывая собственных людей и чужих, покупая министров и магов. В моём мире так велись войны за нефть.
Я медленно выдохнул.
Всё вставало на свои места. Старик замолчал, потому что сказал всё, что хотел, и теперь ждал от меня приговора. Он имел право ждать, но у меня для него не было приговора.
– Павел Демьянович, – начал я.
Он поднял голову.
– Перестаньте себя хоронить. Вы отчёт написали честный, потому что вам никто не сказал, для кого он. Если бы вы писали по‑другому, то не были бы целителем, а были бы шарлатаном. И я бы сейчас сидел в лодке с другим человеком, – тихо продолжал я. – Ваш отчёт прочитал Озёров, и тот сам увидел в нём наживу. Это не ваш грех, а его. Вы исполнитель, не заказчик. Решение о войне с моим отцом и со мной принимали не вы. Вы здесь сейчас потому, что у вас есть дочь, и ради неё вы отказались мешать последние два ингредиента в той дряни, которой он хотел меня свалить. Этого мне достаточно.
Он всхлипнул. Один раз. Я отвернулся, чтобы ему было легче.
Левачёв снова взялся за вёсла. Камыш зашуршал. А где‑то вдалеке, за горизонтом, уже показались первые рассветные лучи.
– Здесь остановимся, – сказал я тихо. – Дальше идём пешком.
– Через лес? – уточнил Левачёв.
– Да, так быстрее всего.
Он кивнул и повёл лодку к пологому берегу.
Мы высадились в месте, где старый ивняк спускался к воде и земля пахла сырым мхом. Я вытащил старика на руках – он уже еле держался, вода источника почти израсходовалась.
Марина разбудила Костю, и тот посмотрел на меня мутно, не сразу сообразив, где он и кто я. Левачёв затолкал лодку обратно в камыш, чтобы её не нашли с берега. Больше она нам не нужна.
– Идём так, – сказал я. – Костя рядом с Мариной, пока сможет, а если не сможет, то я помогу ему идти. Павел Демьянович, идёте рядом со мной, я вас поддержу в случае чего. Левачёв, ты идёшь сзади и смотришь, чтобы никто не отстал. Если устанете – говорите. Лучше лишний раз сядем, чем эта дорога будет стоить нам всем здоровья.
Мы выдвинулись в лес. И достаточно быстро нашли звериную тропу, которая вела в нужном направлении.
Сначала было тяжело. Старик оседал всем телом, я его тянул за собой.
Лес подходил к самой кромке берега. Сначала – ивы, потом – ольха, дальше уже пошли сосны, и я понял, что мы уже перешли невидимую черту. Всей душой почувствовал, что земля под ногами стала своей. У меня впервые за ночь насытились магические каналы. Лес меня узнал.
И повёл самой короткой дорогой. Показал образ: овражек с ручьём, там удобный переход. Мы пошли туда. Дальше обнаружил в полуверсте впереди двух волков, сидевших на пригорке и смотревших в нашу сторону. Я через разведчика им коротко показал образ: «свои, не трогайте», и волки легли в траву и отвернулись.
Лес не говорил со мной голосом, а показывал маленькие картинки через глаза моих лазутчиков. Этого хватало.
На первом привале я посадил старика на пень. Левачёв плюхнулся на землю и вытянул ноги. Марина положила Костю головой себе на колени и стала гладить его по волосам, а парень совсем не возражал.
Старик сначала тяжело дышал минут пять, с хрипом на вдохе. Потом хрип утих. И тут он вдруг повернул голову, прищурился и протянул руку куда‑то в сторону корней ближайшей старой сосны.
– Сынок. Подожди‑ка. Дай руку, – сказал он.
Я присел рядом. Он пальцем, дрожащим и медленным, отвёл в сторону высокую траву. Под ней, в самом низу, у корней рос невзрачный кустик – серо‑зелёный, со стеблями не выше моей ладони, с крохотными красноватыми листьями у основания. Я бы прошёл мимо и не заметил.
– Видишь? – сказал он тихо.
– Вижу. И что это? – этого растения в справочниках не встречал.
– Это, сынок, называется пустоцвет болотный. Слыхал?
– Нет.
– И не должен был. Его в справочниках пишут с пометкой «утрачен». В европейской части империи последний достоверный сбор был при Петре Первом. Ему нужна почва, которая хранит старую магию. Я за свою жизнь видел его один раз, в Пермской губернии, в заповедном боре, и то не дали сорвать. А у тебя вот он, под сосной. Разрешишь – возьму немного. Пригодится. Корень не трону, только надземную часть.
– Берите сколько нужно, – разрешил я.
– Мне три стебля достаточно, – он аккуратно, двумя пальцами отщипнул их и положил в нагрудный карман рубахи. Движение было такое же, каким целитель закрывает глаза умершему: уважительное и профессиональное.
Потом он разогнулся – с трудом, придерживаясь за пень, – посмотрел на меня снизу вверх и сказал:
– Сынок. Ты понимаешь, на чём живёшь? У тебя в траве под сапогом лежит то, за что петербургские маги друг другу глотки бы перегрызли.
– Понимаю.
– Нет, не понимаешь. Это тебе не просто усадьба с золотой жилой. Это… – он поискал слово, – это сад. Особый. На таких садах империи стоят. Из‑за которых, как показывает история, они со временем и рушатся.
Я кивнул. Смотрел на траву у его ног и думал о том, что за одну остановку старый целитель нашёл то, чего в Российской империи, может быть, не видели двести лет. И что у меня таких остановок будет ещё много. И что Павел Демьянович мне теперь нужен не меньше, чем его дочь – а может, и больше. Лизу я держу при себе. А вот человека, который займётся чисто сбором и разведением трав, у меня нет.
С этими мыслями я встал.
– Двинулись. Ещё часа два, и будем дома, – сказал я, и все неохотно поднялись.
Мы пошли дальше. Через полчаса пришлось остановиться ещё раз – Костя обмяк совсем, и мы с Мариной переложили его на меня. Я пристроил его себе на спину, он свесил руки.
  
Левачёв в этот раз, когда мы сели на поваленное дерево, сказал:
– Барон. А всё это… ну, про деревья в таверне… про ваши способности… – он сглотнул.
– Хочешь в статье написать?
– Не могу не написать. Ваша магия очень редкая, и…
– Пиши, но перед публикацией отправишь мне почитать. Удостоверюсь, что там нет ничего лишнего.