Друид. Трилогия (СИ)

Это была карта. Я узнал контур своих земель. Опушку, ручей, полосу старого бора, овраг, в котором они разбили первый лагерь.
И ещё на карте были точки. Семь штук. Соединённые между собой тонкими карандашными линиями, образующими неправильную, но явно осмысленную фигуру. Что‑то вроде паутины. Линии не были случайными – они сходились к одной точке. И эта точка не была отмечена ничем особенным, ни крестиком, ни стрелко, – но я узнал её сразу.
  
Исток. Сердце моего рода.
То самое место, где течёт вода, которая исцеляет и омолаживает, где живёт сама душа Дубровских. Место, о котором не должен был знать никто за пределами моей семьи.
Игорю я этого не сказал. На лице ни единый мускул не дёрнулся.
– Видите? – Левачёв ткнул пальцем в схему. – Я думаю, что эти аномалии не случайные. Они образуют сеть. Сеть с центром. Если найти этот центр и снять с него полный замер – это будет открытие, которое запомнят на сто лет вперёд. Барон, это шанс. Для меня. Для науки. Даже для вас! Я в своей научной работе обязательно обозначу вашу роль. Имя барона Дубровского будет стоять рядом с моим! Вы войдёте в историю как человек, на чьей земле был обнаружен ключевой узел Империи.
Слава. Вот и последний козырь Левачёва.
Он предложил мне войти в историю – а я в это самое мгновение ясно увидел, как именно в неё войду. Через пять минут после публикации статьи в академическом журнале на моих землях окажется императорская комиссия. Следом – маги из закрытых лабораторий. Далее – канцелярские чиновники с предписаниями. Я перестану быть бароном на собственной земле и стану смотрителем при “национальном природном узле” в лучшем случае.
В худшем – Исток начнут выкачивать, и лес вымрет за считанные годы. Либо же меня просто уберут с пути, организовав несчастный случай. А мне и без того врагов хватает.
Глядя в горящие глаза Левачёва, я понял две вещи. Первая: он искренен. Второе: именно поэтому он опаснее всех, кого я встречал в этом лесу.
– Нет, – тихо сказал я.
Игорь моргнул.
– Что – нет?
– Никаких исследований этим прибором. Никакой карты, – я наклонился и поднял лист с земли. Сложил его, сунул себе в карман. – Завтра утром вы сворачиваете лагерь и уезжаете. Я напишу вашему ректору письмо.
Игорь медленно поднялся. Он выглядел опустошённым – так, как выглядит человек, у которого только что отняли самую важную вещь в его жизни и взамен ничего не дали. На меня он больше не смотрел. Уставился на чёрный диск, как будто видел впервые.
Он открыл рот – то ли чтобы возразить, то ли попросить ещё об одной попытке.
Я поднял руку, но не чтобы его остановить. Потому что в этот момент лес передал мне образ. Как большая, тяжёлая туша продирается через подлесок шагах в пятидесяти. Двигается неровно, прихрамывая на левую переднюю конечность. Дышит хрипло, с присвистом.
– Тихо, – сказал я Левачёву одними губами. – Ни звука.
Игорь послушался без вопросов. Замер на месте, диск прижал к груди, как ребёнок прижимает к груди игрушку, обнаружив, что попал в незнакомый тёмный коридор.
Из зарослей вырвался кабан. Точнее, это было то, что когда‑то было кабаном.
Туша размером с молодого быка. Шкура местами облезла большими лоскутами и обнажила чёрно‑фиолетовое мясо, в котором что‑то медленно шевелилось, как будто под кожей жили отдельные крупные черви.
Один клык был сломан под корень. Второй вырос на длину человеческого предплечья и закрутился спиралью, как штопор. Глаза у твари были мутные, белёсые, незрячие – но шла она прямо, уверенно, точно зная, куда идти. Её вело не зрение. Её вёл нюх. И нюх у неё был настроен на одну‑единственную приманку.
На энергию, которую излучал чёрный диск Игоря.
Левачёв за моей спиной издал сдавленный хрип. Диск в его руке вспыхнул багровым: видимо, прибор фиксировал приближение аномальной твари – другой тип энергии.
Я сделал шаг вперёд. Отвёл правую руку в сторону, ладонью к стволам деревьев.
Четыре молодые ели, стоявшие веером вокруг кабана, устремились вперёд своими ветвями. Они не просто протянулись, а изменились на ходу. Кора свернулась трубочками, обнажая твёрдую сердцевину. Сердцевина заострилась, превратившись в наконечники.
Удар пришёлся с четырёх сторон одновременно: первое копьё в основание шеи, второе под левую лопатку, третье в брюхо, четвёртое – в основание черепа сзади.
Кабан издал короткий булькающий хрип. Подёрнулся. Застыл.
Туша ещё дёргала задними ногами. Но я уже отдал лесу следующую команду.
Земля под трупом просела сантиметров на десять. Из‑под палой листвы выползли корни, похожие на пальцы огромной руки. Они охватили тушу с боков, обвили ноги, обхватили шею и медленно потянули кабана вниз.
Туша уходила в землю как в густое болото. Через минуту на месте, где она лежала, осталась только примятая трава.
Запах гниющей плоти ещё держался в воздухе несколько секунд, а потом ветер унёс и его.
Я повернулся к Игорю.
Левачёв стоял, вжавшись спиной в ствол клёна. Лицо у него было белое как мел. Чёрный диск выпал из его руки и валялся в траве – на этот раз он его даже не заметил. Глаза, ещё минуту назад горевшие фанатичным огнём, сейчас были пустыми и круглыми.
– Это… – он сглотнул, попытался ещё что‑то сказать, но не смог. – Это был…
– Это был обычный вечером в моём лесу, – ответил я ровно. – Теперь вы понимаете, почему я не разрешаю чужакам бродить здесь с приборами, которые тянут энергию? Эта тварь шла на энергию от вашего диска. Если бы я не пошёл за вами, то мы, возможно, больше бы не встретились.
Левачёв медленно опустился на колено и поднял диск из травы. Руки у него дрожали.
– Идёмте, – позвал я. – В лагерь. Утром собираете вещи и уезжаете.
– Хорошо, – тихо сказал он. И в этот раз даже не намеревался спорить.
Мы сделали всего пять шагов в сторону опушки.
И тут я почувствовал Мха. Он передал мне образ, в котором показывал пустые палатки студентов.
– Ваши друзья, – остановился я, – влипли. Похоже, не вы одни решили вести свою игру. Потому что они сейчас направились в то место, откуда не возвращаются.
– Куда? Куда они влипли? Барон, что вы… – Игорь совершенно ничего не понимал.
– За мной, – перебил я. – Если поспешим, то у них будет шанс выжить.
  
Глава 9
 
Мои земли хранят много тайн, и я сам только начал в них разбираться. Познавать этот лес как свой родной дом. Хотя по сути, он и стал моим домом. Той обителью, из которой уже не хочется уходить.
И вот сейчас я бежал по земле своего “дома”, а Игорь едва успевал за мной. Ветви деревьев и кустарники послушно расступались, а мох загорался ярче, чтобы хоть немного осветить нам дорогу в сплошной тьме.
– Куда?.. Куда мы бежим? – на бегу крикнул аспирант.
– Все вопросы потом, – отрезал я.
Сейчас было не время и не место для объяснений. Потому что я не мог допустить, чтобы на моих землях пролилась человеческая кровь. Хватило мне уже одних оживших и сошедших с ума деревьев.
Я пытаюсь сделать это место безопаснее, привлекательнее для гостей, которые могут поправить здесь своё здоровье. Даже если взбесившиеся деревья получится усмирить, то вот с заголовками в газетах о пропавших студентах уже не будет так просто. И если эта парочка пропадёт в моём лесу, то это будет удар по репутации похлеще наличия Покровской аномалии.
В прошлой жизни я бы выразился иначе. Сказал бы, что это чёрный пиар, от которого не отмыться никакими пресс‑релизами. Здесь, в этом мире, газетных передовиц меньше, но цена слова выше. Один длинный материал в петербургских «Ведомостях» о том, что в имении провинциального барона пропадают студенты – и Нефёдов перестанет присылать ко мне пациентов, потому что не захочет рисковать своими связями. И никто его не упрекнёт.
  
Это ещё не считая Озёрова, который ухватится за такой повод, как голодная щука – за зазевавшегося карася. Графу только повод дай.