Обидный проигрыш (ЛП)

— Ты подумал о том, о чем мы говорили? — её тон меняется, становясь чрезмерно ласковым.
Я чувствую, как волоски на загривке встают дыбом.
— Лили будет в городе в следующем месяце, — продолжает она. — Она по-настоящему очаровательная девушка.
Я бросаю полотенце в корзину для белья и закатываю глаза. Хорошо, что мы не в FaceTime.
Лили Хоббит, моя будущая невеста, назначенная матерью, — двадцативосьмилетняя дочь одной из ее подруг, или, скорее, «заклятых подруг».
  
Как и я, она одинока. И я считаю это очень разумным выбором.
Проблема в том, что я видел ее в соцсетях и могу с уверенностью сказать: она совершенно не в моем вкусе. Светло-каштановые волосы в предсказуемой стрижке, вечно безупречно уложенные; одежда от J. McLaughlin на каждом фото, будто ее гардероб спонсируется брендом; член местной Молодежной лиги, наверняка занятая организацией благотворительных бранчей с другими женщинами с идеальными улыбками и заранее заготовленными мнениями.
Моя оценка может показаться поверхностной, и, возможно, так оно и есть, но я не могу отрицать, что идея спаривания с более молодой версией моей матери меня ни разу не вдохновляет.
Почему мы не можем поговорить о чем-то нормальном? Почему каждый разговор должен сводиться к тому, на ком мне жениться или когда я «остепенюсь»? И, прежде всего, почему мой мозг упрямо возвращается к Лейле, когда я должен думать о любой другой женщине на этой планете, но только не о ней?
Если бы я только мог выключить влечение к ней так же легко, как закрываю кран в душе…
Но я не могу. И в этом вся подстава.
— У меня довольно плотный график, — говорю я, копаясь в своих рубашках. — Не думаю, что получится выкроить время.
Мать на мгновение замолкает.
— Тебе уже не двадцать лет, ты же знаешь, — прилетает удар ниже пояса.
Посыл ясен: я должен повзрослеть, перестать развлекаться, найти достойную жену, осесть. Было бы бонусом, если бы я еще продал бары, которыми владею вместе с Уайаттом и которые моя семья всегда не одобряла.
Для них неважно, сколько денег я зарабатываю, насколько я независим. Пока у меня нет кольца на пальце и жены, которую можно выставлять напоказ в нужных кругах, я никогда не буду считаться «состоявшимся».
Я снимаю с деревянной вешалки черную рубашку от Ermenegildo Zegna и надеваю ее.
— Не волнуйся, седые волосы, которые я нахожу каждое утро на подушке, мне об этом напоминают.
Последовавшая тишина кажется тяжелой.
Преждевременная седина — черта ее семьи, и я знаю, что ее это беспокоит. Но у меня на исходе силы и терпение, и сейчас мой приоритет — не сорваться.
— Я уверен, что встречу кого-нибудь.
В свое оправдание скажу: я встречал многих женщин и продолжу это делать. Но ни одна из них не осталась надолго. Ни одна из них не вызвала во мне чего-то такого, что стоило бы удерживать.
— Ты говоришь это годами, дорогой. Рано или поздно тебе придется повзрослеть.
Мне тридцать два года, я экономически независим, живу один и управляю компаниями, но для моей матери единственный способ считаться взрослым — это иметь долгосрочные юридические обязательства.
Как будто подписание брачного контракта сделает меня лучшим человеком.
Чего, к слову… не случится.
— Ты не можешь заставить меня влюбиться по требованию. Это произойдет в подходящий момент.
То есть никогда.
Мать вздыхает, и я уже знаю, что она сейчас скажет.
— Картер, брак — это гораздо больше, чем просто чувства.
Вот он, этот покровительственный тон. Тот самый, из-за которого я снова чувствую себя пятилетним ребенком, когда мне объясняют, как вести себя в школе.
— Воспитание семьи в стабильной обстановке, построение карьеры, повышение твоей репутации...
Она продолжает говорить, перечисляя кучу неправильных причин, по которым я должен связать себя с кем-то на всю оставшуюся жизнь.
Я вставляю «хмм» и «ага» время от времени, просто чтобы она думала, будто я слушаю.
Ее не заботит мой абсолютный скептицизм в отношении любви. Для нее это не ключевой фактор, при условии, что моя потенциальная жена будет соответствовать требованиям.
Если бы всё зависело от матери, я должен был бы жениться на белой протестантке англосаксонского происхождения ростом метр шестьдесят пять, в фертильном возрасте, с двойкой из джемпера и кардигана на любой случай и без единого скелета в шкафу. Не дай бог какой-нибудь старый семейный скандал всплывет во время предвыборной кампании.
Она тяжело вздыхает, и я знаю, что сейчас начнется драматическая часть.
— Я беспокоюсь за тебя, дорогой. Я хочу, чтобы ты был счастлив.
Счастлив в браке, она имеет в виду.
Оксюморон1. Мои родители тому живое доказательство.
Правда в том, что я тоже хочу быть счастливым. Вот почему я никуда не тороплюсь. И уж точно не к Лили Хоббит.
Большинство пар, которые я знаю, совсем не счастливы. Они раздавлены расходами, устали от своих партнеров, заперты в рутине, которая их пожирает.
Близость? Далекое воспоминание.
У меня же есть всё, что я хочу: деньги, куча свободного времени, женское общество, когда мне этого хочется, и — самое главное — мое драгоценное одиночество, когда оно мне необходимо.
И все же, несмотря на все это, моя мать всегда умудряется найти повод для беспокойства.
— Всё в порядке, — говорю я, стараясь закруглиться.
— Кажется, ты совсем потерял ориентиры с тех пор, как ушел из спорта, — она не сдается. Никогда.
Вылететь из НФЛ из-за травмы всего в тридцать два года было тяжелым ударом, не отрицаю. Но что, черт возьми, я могу с этим поделать?
Распускать нюни? Не в моем стиле.
У меня достаточно дел, чтобы заполнить дни, и достаточно инвестиций, чтобы не беспокоиться о будущем. Однако для нее, если я больше не играю, значит, я больше не знаю, кто я такой.
— Ты получал новости от Джереми в последнее время? — спрашивает она, меняя тему.
И вот он — истинный повод этого разговора: мой младший брат.
Заноза в заднице всей семьи.
В свои двадцать семь Джереми — это то, что можно назвать безнадежным случаем, и хотя я защищаю его больше, чем следовало бы, я вовсе не слеп к его ошибкам.
И знаете, что самое забавное? Наши родители не знают и половины того, что происходит на самом деле.
Если бы мать узнала всё, ее бы хватил удар.
— Мы разговаривали вчера, — отвечаю я небрежно, застегивая запонки на манжетах. — Он сказал, что хочет вернуться в кулинарную школу.
— Правда? — в ее голосе сквозит чистейший скептицизм.
Я ее не виню. Мне и самому в это верится с трудом.
— Он хочет наладить свою жизнь, — продолжаю я. — Звучало искренне.
Ну, по крайней мере, настолько искренне, насколько это вообще возможно для Джереми. С его новыми увлечениями всегда так. Сначала была фотография, потом он месяц проучился в профессиональном училище, и вот теперь решил стать шеф-поваром.
Мать вздыхает. Усталый звук, пропитанный ожиданиями, которые рушились уже слишком много раз.
— Будем надеяться, что в этот раз всё получится.
— Будем надеяться, — говорю я, скорее чтобы закрыть тему, чем из реальной убежденности. Но внутри я уже знаю, чем всё это закончится.
Похоже, у Картера не жизнь, а сплошной фасад: идеальный сын для прессы, «нянька» для непутевого брата и вечная мишень для материнских планов.
* * *
Час спустя я уже вовсю уплетаю бургеры и пью пиво с друзьями в «On Tap» — это бар прямо под пирсом Манхэттен-Бич, который Уайатт купил в прошлом году. У меня там небольшая доля акций, но Уайатт — основной владелец и разруливает всю текучку.
  
На одном из экранов крутят матч между «Филадельфия Иглз» и «Лос-Анджелес Рэмс». Я слежу за игрой между делом: квотербек «Иглз», нынешний бесспорный чемпион Логан Уилсон, разделывает мою бывшую команду под орех со счетом двадцать одиннадцать.
Будь я на поле, всё было бы иначе. По крайней мере, я повторяю это себе каждый раз, когда смотрю игру. Но вместо этого я здесь — жую воспоминания вприкушку с картошкой фри.