Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)

— Тогда чего же вы хотите этим добиться, дон?
— Чего? Сохранить за собою землю, когда начнётся революция, и сдавать её в аренду пеонам, предварительно научив их работать на ней хорошо и эффективно.
— Эффективно?
— Да, именно так, то есть получать с неё максимальную прибыль. Дело это небыстрое и утомительное, поэтому скорых барышей я не жду, но и упускать такую возможность, как сейчас, я не стану.
  
— Гм, но я пока не вижу никаких оснований для этого?
— Они будут, Рауль, Я тебе не говорил, но после болезни я стал видеть вещие сны. В одном из них ко мне явилась матушка и предупредила, что в 1910 году произойдёт революция, а после неё Гражданская война, которая продлится больше десяти лет.
— Я не суеверен, дон Эрнесто.
— Я тоже, но в вещие сны верю. Матушка меня не обманет, но до этого времени ещё далеко. Надо жить настоящим.
— Ваша правда, дон. Вам бы съездить в столицу, посетить военную академию, напомнить о себе, поднять старые связи, может вас и восстановят.
— Будет время, съезжу, а если восстановят, то кто станет следить за моей гасиендой?
— Я! Ваши родители никогда не жаловались на меня и всегда хвалили. Я и за пеонами присмотреть могу, чтобы они не отлынивали от работы, и торговлю веду продуктами, что производит ваша гасиенда. Связи все давно налажены, а вы учитесь себе спокойно, я вам деньги буду отсылать, да и вообще, закончите учёбу и станете служить во славу Мексики.
Я ничего не ответил управляющему, в принципе, он всё, что хотел, уже сказал, не выдержал, видимо, после моего поступка. Чем конкретно он руководствуется: действительно ли заботой или банальной жаждой обогащения — не понятно, важно то, что доверять ему полностью нельзя. По-хорошему, следует избавиться от него, но пока не время. Рауль ждал моего ответа, и я нехотя сказал.
— Дальше будет видно, съезжу в следующем году, посмотрю, что да как, но служить не буду, у меня другие планы на будущее.
— Как скажете, дон, вы хозяин своей жизни, вам и решать.
— Вот именно, Рауль.
* * *
Вернувшись из поездки, управляющий Рауль Кальво вновь разговаривал со своей женой, не доверяя подобные разговору более никому. В душе он уже смирился с неизбежным, но жажда денег и непонятные поступки нового хозяина вызывали в нем злость и досаду. Кроме того, он хотел обсудить ситуацию с женой, что происходила из более богатой семьи, благодаря чему он и стал управляющим гасиенды Чоколь. В свое время пара рекомендаций, поддержка и хорошие отношения родителей жены с семейством де ла Барра сыграли свою положительную роль при его назначении на место управляющего.
— Как съездил, дорогой?
— Съездили, — односложно ответил Рауль.
— Ты совсем не в духе, расскажи, что случилось, или новый хозяин гасиенды вновь что-то учудил?
— Учудил, ты права.
Кальво помедлил, решая, стоит ли рассказывать жене о поездке во всех подробностях, и мысленно махнув рукой, решился на откровенный разговор.
— Ладно, слушай.
Он, как мог, кратко описал, что произошло в посёлке. Жена несколько раз переспрашивала, уточняя разные детали, потом замолчала, ожидая, пока муж поест, проголодавшись с дороги. Задумавшись, она своим женским умом перемалывала полученную информацию, пытаясь помочь супругу сделать правильный шаг.
— И что ты думаешь делать теперь? — спросила она, как только супруг насытился и был готов её внимательно слушать.
— Не знаю, с какой стороны не посмотрю — везде плохо. Мне не нравится его взгляд, Мария, он слишком умный и холодный. Это не прежний беззаботный весельчак и балагур Эрнесто. Это совсем другой человек, и это он ещё не совсем оправился от болезни, а что ждет нас дальше?
— Ты думаешь, что он разорит поместье и всех его обитателей и работников?
— Нет, не думаю, но он меня пугает. Я верой и правдой служил его родителям и привык уже к этому месту, а сейчас всё пошло не так, и я не знаю, чего дальше от него ожидать. Боюсь, что он станет слишком внимательно вникать во все дела и сможет обнаружить, что я часть доходов присваиваю себе. Лучше бы он не пережил болезнь!
— Что ты такое говоришь, Рауль! Не пережил бы, значит и всё поместье отошло его родственникам или продали с молотка, а он и расширяться хочет, и денег зарабатывать, одно плохо, что нет у него помощников. А другие придут, разве лучше будет? Они своих людей приведут, а нас с тобой выгонят, ты же это понимаешь?
— Понимаю, — с неохотой признал Рауль, — поэтому ничего и не делаю против, но и поддерживать новые его начинания совсем не хочется, а то всё развалится и гасиенду продадут за долги. И опять же, а вдруг он узнает, что я кладу к себе в карман его деньги от продажи сизаля⁈
— Не бойся, рано или поздно он узнает, но ты скажешь, что пришлось так сделать, чтобы хозяйство не развалилось, и часть денег пошли на похороны, так как тебе пришлось тратить свои деньги, ну а остаток просто не успел вернуть.
— А он разве поверит?
— Поверит, а если не поверит, то и что? Это ещё нужно доказать, всё подсчитать, всех опросить, найти эти деньги. Он начнет подозревать, ты скажешь, как я тебе велела, он и отстанет, ты главное сейчас не воруй, нам хватит. Не стоит дёргать судьбу за усы.
— А я и не собирался, — хмуро ответил супруг, — но что вот делать дальше? Он ведь не потянет один, слишком молод. Завалит всё хозяйство своими дикими поступками.
— Послушай, Рауль, а что, если написать письмо его тётке по матери, донье Розе⁈
— Донье Розе?
— Да.
— И что?
— А то, что она бедствует, покойный де ла Барра не любил её и не допускал в гасиенду. Бедняжка воспитала двух дочерей при рано погибшем муже и сейчас с удовольствием бы приехала сюда, готовая помочь дону Эрнесто.
— Больно умная она, потому её отец Эрнесто не жаловал.
— Так поэтому она и приедет сразу же, как только ей это позволят или просто приедет, чтобы узнать, как дела. Давай, я напишу ей письмо, в котором всё расскажу, а она пусть сама направит ему послание.
— Гм, ну почему бы и нет. С хозяйством она сможет справиться, дочери уже обе замужем, не знаю, кто у них мужья, но добились всего сами, а тут вот такие события, приедет ли она — неизвестно, но письмо-то напишет точно.
— Вот и я так думаю. А получив письмо, он, может, и пригласит её к себе, а пригласив, может оставит присматривать за хозяйством.
— Да что ты заладила, может да может. Пиши письмо ей, да укажи, чтобы она вложила в письмо дону Эрнесто свою фотографию, а то он не узнает её, и обязательно ту, где она с его матерью, иначе не поверит.
— Хорошо, я всё опишу, не волнуйся.
— А я и не волнуюсь, сделай, как надо. А я внизу припишу ещё от себя пару строчек.
— Хорошо, дорогой.
* * *
В суете и заботах прошла ещё неделя, за время которой я вникал во все дела, происходящие в самой гасиенде и вокруг неё. Также прошла и вторая, а вслед за ней и третья, когда мне неожиданно пришло письмо от одной из родственниц. От тётки со стороны матери, если по-простому.
На письме, что доставил мне местный почтальон, было написано аккуратным женским почерком имя адресата, которое оказалось мне незнакомо.
— Роза Мария Кастро, — прочитал я вслух. Гм, не знаю такую. Недолго думая, я вскрыл конверт, из него выпал сложенный вдвое листок писчей бумаги, а вслед за ним две небольшие фотографии. Усевшись за письменный стол, я аккуратно разложил оба фото, чтобы понять, кто на них изображен.
По первому фото догадаться оказалось несложно, на нём фотограф запечатлел мою мать, которую я знал только по карточкам. Здесь моя мать оказалась очень молодой, а рядом с ней стояла девица, которую я не знал, но черты её лица были схожи с чертами лица моей матери. На фотографии она улыбалась, обнимая мать за плечи.
  
Вторая фотография изображала уже довольно пожилую женщину, располневшую, с сединою на висках, но, тем не менее, узнаваемую. Это была та самая девица, что обнимала мою мать на первом фото, оно, кстати, было подписано.