Генерал Карамба: На пути к власти (СИ)

Мысленно пожав плечами, я выбрал для себя старый, но модернизированный под металлический патрон однозарядный карабин Шарпса и, вскочив на лошадь, легко тронул поводья. Жеребец всхрапнул, чувствуя мою внутреннюю неуверенность, и нехотя пошёл лёгкой рысью, что не укрылось от внимательного взгляда Рауля.
Да, лошадей я боялся, по вполне понятным причинам, но навыки, вбитые в тело реципиента, давали о себе знать, помогая мне управлять ездовым животным. Я бы сейчас предпочёл спокойную езду на том же осле, чем бешеные скачки по прериям, то бишь, по землям собственной гасиенды, но увы, положение обязывало. Хотя в целом для меня езда на коне являлась удовольствием, а не наказанием, особенно когда ощущается скорость передвижения. Да и чем лучше скакун, что под тобою, тем выше твой статус, это как сравнить Мерседес с ВАЗом.
  
Примерно через три часа мы добрались до селения Макскану, где нас уже ждали. Согнанные со всего селения пеоны с жёнами и детьми собрались на большом открытом пространстве в конце селения, что играло здесь роль площади. Подскакав к дому старосты, я молча выслушал его приветствия и стал ждать, когда соберутся все жители.
Одетый как богатый ранчерос, и в тоже время достаточно просто, я выехал на коне к ожидающей толпе. Хотел было слезть с него, но передумал, уловив краем глаза заинтересованный взгляд своего управляющего. Надо с ним что-то решать, а то чувствую, начинает задумываться о нехорошем, чего допустить никак нельзя.
Ну, ничего, я сапёр, а это даже не профессия, а образ жизни, и сапёров бывших не бывает, так что, я учту его косой взгляд. Поэтому слезать с коня я не стал, а взяв в руки карабин, отпустил поводья и, свысока оглядев всех собравшихся, начал свою краткую речь.
— Пеоны! Я Эрнесто Педро де ла Барра, ваш новый хозяин и хозяин всей гасиенды Чоколь. Теперь вы все, живущие на земле своих предков, и на земле, которая давно принадлежит моей семье, работаете на меня. С этого момента я буду заботиться о вас и ваших семьях, обеспечивая вас работой и достойной зарплатой. Да, каждый из вас может начать зарабатывать больше, чтобы жить лучше и достойнее, чем сейчас. Это будет нелегко, но это будет, потому как я так решил. Я, хозяин гасиенды Чоколь, ввожу систему поощрений, что позволит вам зарабатывать больше и аннулировать свои долги, если таковые имеются. Я даю вам возможность начать откладывать на достойную старость или воспитание и обучение своих детей. Признаться, я долго думал, как сделать так, чтобы гасиенда стала давать больше прибыли, и чтобы её работники не впали при этом в крайнюю нищету, и вот мой первый шаг. Можете мои слова донести до всех пеонов, проживающих в других селениях и отдалённых хижинах. Моё правило распространяется на всех.
Я закончил речь, обведя всех внимательным взглядом. Судя по реакции собравшихся людей, мне никто не поверил: ни пеоны, ни мои же работники из числа охраны, ни сам управляющий Рауль. Да, немного сумбурно получилось, но я старался донести свою мысль и не надеялся на то, что буду сразу услышан. Это дело времени. Чтобы остаться и крупным землевладельцем, и человеком, которому будут верить, надо начинать с малого.
Сложившиеся отношения — прошлый век, и через двадцать пять лет это аукнется, причем сильно, многие потеряют свои гасиенды, а я… А я приложу все силы, чтобы перейти в иное качество. Пеоны постепенно начали переговариваться между собою, возник тихий гул, но никто так и не решился задать мне вопрос напрямую.
— Если у кого есть вопросы, то спрашивайте!
— А с чем это связано, молодой дон? — выкрикнул стоящий впереди толпы староста селения.
— С тем, что я планирую расширить плантации агавы и удвоить получаемый с неё урожай, а для этого мне нужны работники, которые будут стараться делать всё на совесть, а не просто на отье… — тут я сделал паузу, не найдя в местном диалекте испанского нужного слова. Единственное похожее выражение всё же нашлось, и я его озвучил.
— Чтобы не получилось, что каждый из вас взявшись за эту работу, сказал: «A mí qué chingaos me importa⁈» (на хрен мне это сдалось?)
В ответ из толпы послышались смешки и восклицания. Внезапно мне в голову пришла одна мысль.
— Эй, а есть среди вас тот, кто в долгах, как в паутине, и у кого не меньше пятерых детей?
На несколько мгновений все, кто услышал мои слова, задумчиво замолчали, а затем толпа разразилась криками.
— Есть, есть! У Хорше семеро, а за душой и ломаного сентаво нет!
— Кто это? — в ответ хмыкнул я и в задумчивости потёр лицо, что уже начало обрастать короткой и ещё по-юношески редкой щетиной.
— Вон он стоит в самом конце.
— Сюда его, ко мне! — властным тоном приказал я, и в скором времени передо мной предстал среднего возраста индеец в замызганной одежде, которого буквально вытолкали из толпы.
— Ты?
— Я! — подняв и опустив сразу же глаза, сказал мужчина.
— Сколько у тебя детей?
— Семеро, — тихо произнёс Хорше.
— Мальчики, девочки?
— Пять пацанов и две девчонки.
— Сколько ты должен был моему отцу?
— Десять песо. За всю жизнь не расплачусь.
— Я прощаю твои долги, а долговое обязательство верну тебе на память.
— Я не верю вам, сеньор! — поднял на меня изумлённые глаза пеон.
— Ты считаешь, что я вру и не хозяин своим словам?
Сказав, я щёлкнул курком своего карабина и тут же щёлкнули курки ружей и револьверов всей моей охраны. Толпа мгновенно затихла.
— Я верю вам, сеньор Эрнесто.
— Дон Эрнесто, Хорше.
— Дон Эрнесто, — послушно повторил за мной пеон.
— Сегодня же я найду твоё долговое обязательство и при свидетелях уничтожу, о чём оповещу и падре, чтобы он смог это подтвердить, ведь святая церковь чтит наше право и чтит законы, являясь их хранителем.
Толпа в ответ сразу же зашептала вслух молитвы и стала усиленно креститься.
— Так вот. Слово моё твёрдо, и если я что-то кому-то пообещал или сказал, значит, сделаю. Сказал, убью, значит, убью, сказал, прощу, значит, прощу. Твой долг я прощаю в назидание другим, и для того, чтобы все поняли, что я не кидаю попусту слова. Плантации будут расширяться, и мне нужны ответственные и умные работники, которых я буду учить, как выращивать больше и лучше, и платить тому, кто приложит к этому все свои старания и умения. А вот это тебе на жизнь, чтобы ты смог накормить детей и купить себе и им порядочной одежды, а не ходить в этих лохмотьях, а то смотреть противно. Вытяни руку вперёд!
Пеон Хорше дёрнулся от неожиданности и вытянул вперёд руку. Я молча полез за пазуху, достал оттуда тугой кошель, набитый мелким серебром и, нет, я не стал кидать его этому бедняку, а развязав, тряхнул из него десятка два монет. Этого точно хватит, чтобы обрести веру в себя этому бедняку и чтобы об этом узнали все пеоны. Хозяин должен быть щедрым, но при этом иметь репутацию бережливого.
Серебряные монетки упали в протянутую коричневую от загара и грязи руку, и посыпались с неё на землю. Хорше тут же бросился их собирать под ногами, отыскивая в пыли, я не стал следить за ним, а обратил свой взор на старосту селения.
— Староста! — зычно крикнул я, отъезжая от пеона, — проследи, чтобы он их не пропил и не прогулял. Я дал ему на семью: на детей и жену, а не на него самого. Моё слово хозяина всегда будет на защите слабых и обездоленных, возможно я не всегда окажусь щедрым, но всегда… Запомните! ВСЕГДА!!! Справедливым! — и, слегка хлопнув ладонью по крупу своего коня, я направил его с площади, посчитав, что больше мне говорить не о чем и не за чем.
— Благородный поступок, дон Эрнесто! — сказал Рауль Кальво, когда догнал меня при следовании в гасиенду.
  
— Скорее дальновидный, Рауль. Я ничего не делаю просто так, когда расстаюсь с деньгами, так что, на этот счёт не стоит обольщаться. Старая система выжимания всех соков из пеонов себя больше не оправдывает. Её можно и даже в каком-то смысле нужно эксплуатировать и дальше, но в будущем наступит такой момент, что это выйдет всем хозяевам боком.