Водный барон. Том 1 (СИ)

Я дошёл до коптильни, заглянул внутрь — рыба на решётках, три яруса, дым обволакивает её ровный, без копоти.
Хорошо.
Я посмотрел на Агапита:
— Температура?
Он моргнул:
— Что?
— Рука. Просунь руку внутрь. На три счёта. Терпимо?
Он сунул, вытащил:
— Горячо, но терпимо.
— Хорошо. Держи так. — Я обернулся к пацанам. — Щепу подсыпайте понемногу! Не кучей! Понятно?
  
Они кивнули.
Я отошёл, сел на бревно.
Всё идёт. Мы успеем.
Но внутри сидела мысль, тяжёлая, как камень.
Я чуть не умер. Я должен научиться контролировать это. Или следующий раз будет последним.
Полдень пришёл с гудком — низким, протяжным звуком рожка, разносящимся над водой.
Серапион, стоявший у столов, поднял голову:
— Тихон!
Все замерли на мгновение, потом движение стало ещё быстрее, словно второе дыхание открылось у каждого.
Я встал, держась за бревно, и пошёл к причалу, наблюдая, как из-за излучины показались три массивных силуэта — струги Тихона, идущие вверх по течению с мерно работающими вёслами.
На носу головного судна стоял сам Тихон — широкоплечий, бородатый, в грубом кафтане. Он увидел меня, махнул рукой, и я кивнул в ответ.
Струги причалили. Тихон спрыгнул на берег и огляделся по сторонам.
Его взгляд упал на ряды бочек у стены монастыря, потом на коптильню с валящим серым дымом, потом на меня.
— Ты выглядишь хуже, чем вчера, парень, — сказал он без улыбки.
— Чувствую себя ещё хуже, — ответил я хрипло.
Он хмыкнул:
— Зато рыба есть. — Кивнул на бочки. — Это всё?
— Пятнадцать бочек соленки, — сказал Серапион, подходя, затем замолчал, глядя на трудников, которые выкатывали из коптильни свежие бочки. — И… восемь бочек копчёной. «Золотого дыма».
Тихон присвистнул тихо:
— Двадцать три бочки. Это больше, чем я ожидал.
— Мы работали всю ночь, — сказал я.
Тихон посмотрел на меня долго, оценивающе, потом подошёл к одной из бочек с копчёной рыбой, открыл крышку, заглянул внутрь, вытащил одну тушку — золотистую, ароматную, понюхал, надломил, посмотрел на мякоть.
Я не дышал.
Если откажется…
Тихон повернулся ко мне, и его лицо было серьёзным:
— «Золотой дым». Я думал, это просто название, красивое слово. — Пауза. — Но это… настоящее.
Я выдохнул.
Тихон обернулся к Серапиону, доставая тяжёлый, звенящий кошель:
— Беру всё. Двадцать три бочки. Пятнадцать соленки — по серебряному рублю. Восемь копчёной — по двадцать. Итого сто шестьдесят один рубль серебром. Слово купеческое.
Серапион принял кошель, взвесил на руке, кивнул:
— Слово Обители.
Погрузка началась — трудники и матросы Тихона работали вместе, выкатывая бочки по сходням, загружая в трюмы, крепя верёвками, и бочки громыхали, люди гаркали команды, вёсла стучали о борта.
Я стоял в стороне, прислонившись к стене, и просто смотрел.
Мы справились. Мы выполнили контракт. Мы обошли блокаду Касьяна.
Последнюю бочку затащили на борт. Тихон обернулся к Серапиону, кивнул, потом ко мне:
— Парень, когда оклемаешься — приходи. Поговорим о следующей партии.
Я кивнул.
Тихон поднялся на струг, гаркнул команду:
— Отчаливаем!
Вёсла ударили по воде разом, мощно, и струги двинулись вниз по течению, медленно, тяжело, под весом груза.
Мы стояли на причале и смотрели им вслед — я, Серапион, Егорка, трудники, пацаны, все молча, наблюдая, как струги скрываются за излучиной.
  
Глава 15
 
Струги Тихона скрылись за излучиной, их тёмные силуэты растворились в дневном мареве над водой, и последний всплеск вёсел затих вдали.
Тишина опустилась на причал — не полная, потому что трудники всё ещё возились у коптильни, ребята Егорки таскали остатки дров, кто-то ругался, роняя вязанку, но для меня эта тишина была оглушающей.
Внутри что-то оборвалось — не мысль, не эмоция, просто щёлкнул выключатель где-то глубоко в груди, и адреналин, державший меня на ногах последние двенадцать часов, схлынул разом, как вода из пробитой бочки.
Ноги подкосились.
Я сделал шаг к краю причала, хотел посмотреть вслед стругам, но земля вдруг поплыла под ногами, накренилась, и я почувствовал, как падаю, хотя тело уже не подчинялось мне.
Чьи-то руки подхватили меня — крепкие, знакомые, пахнущие речной водой и рыбой.
— Мирон! — Голос Егорки был встревоженным, почти паническим, он тряс меня за плечо. — Держись! Ты слышишь? Мирон!
Я попытался выпрямиться, оттолкнуть его, сказать, что всё в порядке, но язык не слушался, а тело висело в его руках как мешок с мокрым песком, и я понял, что больше не контролирую ничего.
Колени тряслись, руки висели как плети, в глазах темнело, и я подумал с отстранённым удивлением: я не могу упасть, не сейчас, не при всех. Но тело не слушалось и решило за меня.
— Серапион! — крикнул Егорка, и его голос прозвучал далёко, словно я слышал его сквозь толщу воды. — Серапион, быстро!
Шаги — тяжёлые, быстрые, несколько пар сразу.
Кто-то схватил меня под другую руку, и я узнал хватку Дядьки — широкоплечего, молчаливого старика, от которого пахло дёгтем и табаком.
Потом появился Серапион, и я почувствовал, как его рука легла мне на лоб — горячая, сухая, жёсткая.
— Господи… — выдохнул он, убирая руку и качая головой. — Он горит, у него жар.
Я хотел сказать, что мне холодно, а не жарко, что это не жар, а что-то другое, но губы не двигались, слова застревали где-то в горле.
Серапион убрал руку, и я увидел его лицо — строгое, но в глазах читалось что-то между гневом и беспокойством, как у отца, который застал сына за опасной игрой.
— Довольно, — сказал он властно, голосом, которым не перечат. — Ты себя убил.
Я открыл рот, чтобы возразить, сказать, что нет, что я справился, что мы справились, что Тихон забрал груз и контракт выполнен, но из горла вышел только хрип.
Серапион уже не смотрел на меня — его взгляд скользнул за моё плечо, туда, где у дальней стены монастыря лежала гора оставшейся рыбы, плотва, окуни, лещи, сом, всё, что я выловил в Заводях, всё, что не влезло в заказ Тихона, нетронутое, блестящее под полуденным солнцем.
И я вспомнил.
Паника пробилась сквозь туман в голове, и я дёрнулся, пытаясь вырваться из рук Егорки и Дядьки.
— Рыба… — прохрипел я, цепляясь за рукав Серапиона. — Она… испортится… к ночи… Тары нет…
Голос сорвался, я закашлялся, и во рту появился металлический привкус крови.
Серапион перехватил мой взгляд, и его лицо стало ещё строже.
— Тара нужна для соли, — сказал он медленно, веско, как учитель, объясняющий простую истину упрямому ученику. — А у нас — дым.
Он кивнул на коптильню, из которой всё ещё валил серый дым, густой, пахнущий ольхой и яблоней.
— Рыба подождёт, — продолжил он спокойно, и в его голосе звучала уверенность человека, который видит решение там, где другие видят проблему. — У нас есть коптильня, у нас есть дрова, у нас есть время, а у тебя времени нет.
Я попытался возразить, сказать, что времени мало, что рыба начнёт портиться через несколько часов, что нужно действовать сейчас, но Серапион уже повернулся к Дядьке с тем же властным видом, с которым он говорил с трудниками во время аврала.
— Дядька, возьми мальца, отведите его в келью, где Антип лежал, и пусть пьёт отвар, пока не уснёт, — приказал он, затем посмотрел на меня. — Это приказ игумена.
Дядька кивнул коротко, без слов, как человек, привыкший подчиняться, и подхватил меня под локоть с одной стороны, а Егорка метнулся к другой, выдохнув: «Я помогу!»
Они повели меня прочь от причала, и я попытался сопротивляться, упереться ногами, но тело не слушалось — ноги волочились по земле, будто чужие, и я мог только смотреть, как двор живёт своей жизнью вокруг нас.
  
Трудники у столов потрошили рыбу — ножи мелькали, чешуя летела, кто-то смеялся, кто-то ругался, работа шла своим чередом, как часовой механизм.