Водный барон. Том 1 (СИ)

Я жив. Я здесь.
Но слова не выходили.
Челн раскачивался — резко, неравномерно, Егорка грёб как одержимый, не соблюдая ритм, просто изо всех сил гоня лодку вперёд.
Я чувствовал, как под спиной шевелится рыба — ещё живая, бьющаяся, пытающаяся вырваться.
Сколько?
Сколько я поймал?
Память всплывала обрывками — вода, холод, вспышки видений, боль, кровь.
Шесть раз. Или семь.
  
Я опускал руку семь раз.
И каждый раз — боль становилась сильнее.
Вдруг челн резко качнуло, и я услышал, как Егорка выругался, бросил вёсла.
— Сеть! — прошипел он. — Чёрт, я забыл про сеть!
Сеть?
Какая сеть?
Я напряг память — последний заход, я опустил руку, увидел золотое пятно, большое, тяжёлое, сказал Егорке кинуть снасть, и потом…
Потом — темнота.
Мы не вытащили её.
Послышались звуки — Егорка возился с чем-то, тянул, ругался сквозь зубы, лодка раскачивалась опасно, вода плеснула через край.
— Давай… давай… — бормотал он. — Тяжёлая… мать её…
Рывок.
Что-то тяжёлое шлёпнулось в лодку, рядом со мной, и челн просел так сильно, что я почувствовал, как ледяная вода коснулась моей руки, свесившейся за борт.
Мы тонем?
Но Егорка схватил вёсла, и лодка снова двинулась, медленно, тяжело, как гружённая баржа.
— Держись, Мирон, — прохрипел он. — Держись, мы почти у монастыря. Почти…
Я попытался повернуть голову, посмотреть, что он вытащил.
И увидел.
Рядом со мной лежала рыба — огромная, толстая, с золотистой чешуёй, отливающей в предрассветном свете.
Белуга.
Нет — осётр, царский осётр, размером с моё бедро, тяжёлый, как мешок зерна.
Золотая аура.
Я видел её в последнем видении.
Челн был полон — рыба лежала грудами, лещи, окуни, плотва, сом, и теперь ещё этот монстр.
Я поймал.
Всё это — я поймал.
И чуть не умер.
Я закрыл глаза — или они уже были закрыты? — и провалился внутрь себя.
Внутренний монолог.
…убил…
Я чуть не убил себя.
Ради чего?
Ради рыбы. Ради бочек. Ради контракта с Тихоном.
Нет.
Не ради этого.
Ради того, чтобы доказать — я могу. Ради того, чтобы победить. Ради… гордости.
Память об отце всплыла снова, ясная, чёткая, как будто он стоял рядом.
Мы на берегу, отец чинит сеть, я смотрю, как его пальцы ловко завязывают узлы.
— Видишь, сынок, — говорит он, не глядя на меня, — река даёт, но она же и забирает. Ты не можешь брать силой. Ты должен просить. Слушать. Понимаешь?
Я тогда не понял.
А сейчас — понял.
Я не слушал. Я ломал. Я брал силой.
Я использовал эту способность, как кувалду, бил ею по реке, пока она не сдалась.
И чуть не сдался сам.
Боль пульсировала, накатывала волнами, и с каждой волной я чувствовал — это не просто усталость, это повреждение, что-то внутри меня треснуло, надорвалось.
Нельзя так.
Нельзя.
Должен быть другой путь.
Контроль.
Не больше силы. Больше контроля.
Я должен научиться слушать.
Или следующий раз убьёт меня.
Небо над головой светлело — из чёрного в тёмно-синее, потом в серое, рассвет подкрадывался незаметно.
Егорка грёб.
Где-то впереди показался монастырь — силуэт тёмный, массивный.
— Монастырь! — крикнул Егорка, и его голос был полон облегчения. — Вижу! Серапион! Эй! Помогите!
Я услышал голоса — далёкие, встревоженные, потом шаги по причалу, плеск воды, руки схватили меня, потянули.
Чья-то ладонь коснулась моего лба — горячая, сухая.
— Господи… — голос Серапиона, потрясённый. — Он горит. У него жар.
— Он… поймал, — хрипло сказал Егорка где-то рядом. — Серапион, смотри. Смотри, сколько он поймал.
Пауза.
Потом — Серапион медленно, с каким-то благоговением:
— Это… Господи, это же царская рыба. И сколько… сколько её…
— Челн полон, — сказал Егорка. — По самые борта. Он ловил всю ночь. Не останавливался. А потом… — Его голос дрогнул. — Потом упал. Кровь пошла. Я думал, он умер.
— Живой, — отрезал Серапион. — И будет жить. Агапит! Быстро! Отвар зверобоя, мёд, холодная вода! Живо!
Меня понесли — я чувствовал, как качаюсь в чьих-то руках, как под спиной твёрдая поверхность сменяется мягкой.
Койка.
Кто-то поднял мою голову, поднёс к губам что-то — горькое, обжигающее.
— Пей, — приказал Серапион. — Пей, Мирон!
Я глотнул — и закашлялся, но жидкость обожгла горло, желудок, разлилась по телу жаром.
Отвар.
Через несколько секунд боль притупилась — не ушла, но стала терпимее, и я смог открыть глаза.
Надо мной — Серапион, его лицо строгое, но в глазах читалось беспокойство.
— Мирон, — сказал он тихо. — Что ты наделал?
Я открыл рот, попытался ответить, но голос не шёл.
Серапион вздохнул, покачал головой.
— Спи. Тебе нужно спать. Мы разберёмся с рыбой. Ты сделал своё дело.
Нет.
Я не сделал.
Рыба есть. Но нужно её обработать. Закоптить. Если они ошибутся…
Я попытался встать, но тело не слушалось.
Серапион положил руку мне на грудь — мягко, но твёрдо.
— Спи, Мирон. Это приказ.
Я хотел спорить.
Но тело решило за меня.
Глаза закрылись.
И я провалился в темноту — на этот раз полную, глубокую, без снов.
Когда я очнулся, солнце уже стояло высоко.
Голова болела, но боль была другой — тупой, терпимой, как после тяжёлого похмелья.
Рядом сидел Егорка, дремавший, откинувшись на стену, его лицо было усталым, но спокойным.
Я пошевелился, и он вскинулся:
— Мирон!
— Который… час? — прохрипел я.
— Полдень скоро, — он протянул мне ковш с водой. — Пей.
Я пил жадно, чувствуя, как холодная вода смывает горечь и сухость во рту.
Полдень.
Тихон придёт к обеду.
Я попытался встать, и закружилась голова, но Егорка схватил меня за плечо:
— Ты чего⁈ Лежи!
— Не могу, — я оттолкнул его руку. — Работа. Копчение. Мне нужно…
— Уже началось, — перебил он. — Серапион всех поднял. Трудники потрошат рыбу. Агапит у коптильни. Пацаны таскают дрова. — Пауза. — Всё идёт.
Я посмотрел на него:
— Без меня?
Он кивнул:
— Ты научил их вчера. Серапион всё помнит. Они справляются. — Он помолчал. — Но тебя не хватает. Ты видишь… детали, которые они не видят.
Я закрыл глаза.
Детали. Температура, время, укладка. Если они ошибутся — весь улов насмарку.
Я встал, закачался, устоял.
— Пошли, — сказал я.
Егорка посмотрел на меня, покачал головой:
— Упрямый осётр.
Но пошёл следом.
Монастырский двор гудел.
Трудники у столов потрошили рыбу, ножи мелькали, чешуя летела. Агапит у коптильни подбрасывал щепу, дым шёл серый, густой. Пацаны таскали дрова вязанка за вязанкой.
Серапион стоял в центре, командуя, видя всё, контролируя каждое движение.
Он увидел меня и замер.
Я кивнул ему.
— Я здесь. Доведём до конца.
Он выдохнул, кивнул в ответ.
Работа продолжалась.
Я дошел до коптильни. Агапит и Егорка уже командовали процессом, но я вмешался.
— Стоп! — крикнул я, видя, как они собираются вешать целые тушки.
— Так мы её только сварим! Времени нет!
Я схватил нож.
— Меняем технологию. Делаем пластование!
Я вскрыл рыбу не по брюху, а по спине, распластав её как книгу. Удалил хребет, сделал глубокие надрезы вдоль самых толстых частей мяса.
— Второе: Тузлук! — скомандовал я.
— Нам нужен насыщенный солевой раствор. Такой, чтобы яйцо плавало. И не холодный, а горячий. Градусов семьдесят. Мы не просто солим, мы убиваем бактерии и заставляем соль войти в волокна мгновенно.
Монахи переглянулись, но побежали греть воду.
— И третье, — я поднял палец, чувствуя, как кружится голова, но держась на ногах. — Сушка. Мокрую рыбу в коптильню вешать нельзя — будет вареная каша. Как только вытащили из тузлука — обтереть тряпками и на ветер. У нас сильный сквозняк в сушильне. Час на ветру, чтобы появилась корочка. И только потом — в дым. Жар держим высокий, на грани запекания. Это будет горячее копчение — нежная, как масло, рыба для немедленного пира.