Водный барон. Том 1 (СИ)

— Увидит, — ответил я ровно. — Он наверняка выставил дозор. Но пока мы на воде, а не на берегу — он не может нас тронуть физически. — Я посмотрел на Егорку. — Он может кричать. Может грозить. Может пытаться нас напугать. Но схватить — не может. Для этого ему нужны стражники с лодкой. А ночью на Перекате…
Я не договорил.
Егорка понял сам.
Ночью на Перекате выходить на воду — самоубийство. Даже для опытных гребцов. Течение слишком сильное. Камни слишком близко. Одна ошибка — и лодку разнесёт в щепки.
  
Касьян не рискнёт отправить туда людей ночью.
Но утром…
Утром он будет ждать.
— Тогда нам нужно вернуться до рассвета, — сказал Егорка, глядя на темнеющее небо.
— Да, — согласился я. — До рассвета.
Я грёб дальше — мимо Красной вешки, мимо невидимой границы, на воду Авиновых.
В темноту. К Перекату. Туда, где ревела вода и где, может быть, стояла рыба, которую не видел никто.
Егорка обернулся, посмотрел на удаляющийся монастырский причал — на огоньки келий, на тёмный силуэт Агапита, который всё ещё стоял, глядя нам вслед.
— Монастырь остался позади, — сказал он тихо.
— Да, — ответил я. — Теперь мы одни.
Челн плыл дальше — вниз по течению, в темноту, к рёву воды, который становился всё громче.
Перекат ревел.
Глухо, тяжело, как гигантский зверь. Вода била в скалы, взрывалась белой пеной, кипела в темноте.
Я держал челн на вёслах — поперёк течения, правее основной струи, там, где можно было удержать позицию.
«Зубец» торчал из воды впереди — тёмная масса скалы, похожая на клык. Вода била в него, создавая водоворот и обратное течение.
За «зубцом» — яма. Глубокая. Холодная.
«Там стоит рыба. Я знаю это».
Егорка сидел на носу, вглядываясь в темноту. Лицо напряжённое. Руки сжимали край бредня так сильно, что костяшки побелели.
— Мирон, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Здесь… здесь гибнут люди. Каждый год кто-то тонет на Перекате.
— Знаю, — ответил я спокойно, держа вёсла. — Поэтому мы не пойдём в сам Перекат. Мы будем работать рядом. У «зубца».
Я оглядел берег — высокий гребень, где еще вчера стояли люди Касьяна.
Вгляделся в темноту.
Там, на гребне, еле заметно теплился огонек. Маленькое красное пятнышко в ночи.
«Там… огарок. Нас пасут».
Касьян выставил дозор. Он ждёт, когда мы нарушим его воду. Или оступимся.
Я выдохнул, повернулся к Егорке:
— Тихо. Работаем.
Егорка кивнул, взял край бредня.
Я медленно подвёл челн к краю ямы — туда, где глубина начиналась резко, где дно уходило вниз круто.
— Кидай, — скомандовал я тихо.
Егорка забросил бредень — одним широким движением. Сеть развернулась в воздухе, упала на воду плашмя, начала тонуть.
Грузила потянули её вниз. Поплавки удержали верхний край.
Мы начали тянуть — медленно, равномерно, держа натяжение.
Бредень шёл тяжело. Цеплялся за дно. Я греб с одной стороны, Егорка — с другой, удерживая сеть в натяжке.
Сеть вышла на поверхность.
Я подтянул мотню к борту, заглянул внутрь.
Старый сапог — мокрый, раздувшийся. Горсть мелкой плотвы — штук пять, не больше, ладонь длиной.
Пусто.
Егорка посмотрел на улов, лицо вытянулось:
— Пусто…
Я сжал челюсти.
«Не сходится. Яма здесь. Рыба должна быть здесь. Логика верная. Глубина правильная. Температура воды — то, что нужно. Укрытие от течения — есть».
«Но рыбы нет».
— Ещё раз, — сказал я твёрдо. — Левее. Полкорпуса лодки.
Егорка молча кивнул.
Мы развернули челн, сместились левее, ближе к «зубцу», туда, где течение било сильнее.
Забросили снова.
Тянули.
Сеть шла тяжело, дрожала — как будто в ней что-то билось, что-то тяжёлое, живое.
Егорка напрягся, глаза загорелись:
— Есть!
Я налёг на вёсла, держа позицию, помогая ему тянуть.
Сеть поднималась — медленно, тяжело.
Ещё метр. Ещё полметра.
И вдруг — рывок.
Сеть рванулась в сторону, дёрнулась, провисла.
Пусто.
Сошла.
Егорка выругался тихо, яростно:
— Река мёртвая! Лука был прав! Здесь нет рыбы!
Я смотрел на воду — на чёрную, текучую, непроницаемую поверхность.
Слушал её рёв. Смотрел на пену вокруг «зубца». Чувствовал холод, поднимающийся от глубины.
«Река живая. Мы — слепые».
Глеб-рыболов знал, что рыба здесь. Знал по опыту, по логике, по пониманию того, как ведёт себя хищник в холодной воде.
Тридцать лет опыта говорили: «Здесь. Под термоклином. В яме за обратным течением».
Но знания — недостаточно.
Я не вижу рыбу.
Я только догадываюсь, где она.
Я сжал вёсла так сильно, что дерево заскрипело.
Злость росла внутри — на себя, на реку, на то, что я не могу сделать то, что должен уметь.
«Я видел рыбу. Когда тонул. Золотые ауры в глубине. Чёткие. Яркие. Как карта».
«Почему я не могу увидеть её снова?»
Я смотрел на воду, чувствуя, как злость переходит в ярость.
— Река живая, — повторил я сквозь зубы, глядя в чёрную воду. — Мы — слепые.
Егорка сидел на носу, опустив голову, держась за край лодки.
Молчал.
Не спорил. Не предлагал вернуться.
Просто ждал.
Я смотрел на воду ещё долго — на её текучую, непроницаемую поверхность, скрывающую всё, что под ней.
«Нужно видеть. Как тогда. Как в первый раз».
«Но как?»
Вопрос повис в воздухе.
Без ответа.
Я смотрел на воду.
Чёрную. Текучую. Непроницаемую.
Слушал её рёв, чувствовал холод, поднимающийся от глубины.
«Рыба здесь. Я знаю, что она здесь».
Тридцать лет опыта Глеба. Сотни рыбалок. Десятки турниров. Всё говорило: «Здесь. Под термоклином. В яме за обратным течением».
Логика безупречная.
Расчёты верные.
Но рыбы — нет.
Два заброса. Два провала.
«Почему?»
Злость росла внутри — медленно, тяжело, как прилив.
Злость на себя. На то, что я не могу сделать то, что должен уметь.
Я поставил всё на свою компетенцию. На Перекате — я выиграл, потому что знал больше других. Знал, как читать воду, как вести лодку, как видеть то, чего не видят другие.
Но сейчас мои знания — бесполезны.
Я слепой.
Я смотрю на воду и не вижу, что под ней.
«Когда я тонул — я видел. Золотые ауры. Десятки рыб. Чётко. Ярко. Как карта».
«Почему я не могу увидеть снова?»
Ярость вспыхнула — внезапно, остро, как искра, попавшая в порох.
Я наклонился вперёд, глядя в чёрную воду прямо перед собой, и выдохнул сквозь зубы:
— ГДЕ ВЫ⁈
И ударил ладонью по воде.
Шлёпок.
Брызги.
И — взрыв.
Боль.
Головная боль — резкая, острая, ослепляющая — пронзила череп от виска к виску, как раскалённый нож.
Я задохнулся, зажмурился, схватился за борт лодки.
И на долю секунды — увидел.
Река вспыхнула.
Не светом. Не цветом.
Структурой.
Я видел карту.
Серебряные тропы течений — как линии, расчерченные по воде, показывающие, куда движется поток, где он ускоряется, где замедляется.
Тёмные пятна глубин — чёрные провалы, уходящие вниз, за пределы света.
Структура дна — камни, ил, песок, расщелины — всё проявилось, как рентгеновский снимок, как карта, нарисованная невидимыми линиями.
И — золотая аура.
Там.
Не прямо подо мной.
Правее. И глубже, чем я думал.
Под самым «зубцом», в узкой расщелине между камнями, где течение создавало карман тихой воды.
Там стояла рыба.
Одна большая — огромная, размером с моё предплечье, светящаяся ярким золотым светом.
И вокруг неё — десяток помельче, тусклее, но всё равно видимых.
Царь-рыба и её свита.
Видение длилось мгновение — меньше секунды.
И погасло.
Так же резко, как вспыхнуло.
Я резко отдёрнул руку от воды, задыхаясь, хватая ртом воздух.
Боль пульсировала в висках — тупая, тяжёлая, как будто внутри черепа бьётся молотом.
Зрение плыло. Мир качался. Челн под ногами казался неустойчивым, как будто я стою на зыбкой земле.