Париж и его обитатели в XVIII столетии. Столица Просвещения
Люди, занимавшиеся в столице транспортировкой товаров и погрузочно-разгрузочными работами, не объединялись по профессиональному признаку, а поденщики обладали официальным статусом только до 1724 г. Правда, разносчики дров — этой деятельностью занимались главным образом выходцы из Оверни и Савойи — старались сохранять общность и опознавали друг друга по синему жилету и коричневой куртке, но только рыночные грузчики носили в петлице бляху с номером. Нормы оплаты их труда были определены особым ордонансом еще в 1746 г. Остальные поденщики получали оплату на основе устной договоренности с нанимателем, причем городские власти стремились не допускать «сговора», благодаря которому они могли бы завышать цену на свои услуги.
Когда в 1764 г. солдатам королевской гвардии запретили подрабатывать переноской грузов в портах и на рынках, оставшихся там поденщиков стало проще подчинить регламентации и заставить платить единую пошлину. В конце 1785 г. некий Дювалон создал предприятие, занимавшееся доставкой грузов в пределах города. Поговаривали, что большие средства в его дело вложили Полиньяки — фавориты королевы Марии Антуанетты. Компания обнародовала официальные сведения о своих тарифах и часах работы, и с этого времени на парижских улицах замелькали приметные красные фургоны, вокруг которых суетились грузчики в зеленых куртках с расшитыми отворотами и красными воротниками, в серых «матросских» штанах-кюлотах и вощеных шляпах. За яркую униформу острые на язык парижане тут же окрестили их «попугаями Бретёя» по имени министра, отвечавшего за положение дел в Париже. При поступлении на работу служащие Дювалона вносили залог в 150 ливров. Из 30 су, зарабатываемых ими поденно, 2 су удерживались (как в армии и полиции) и тратились раз в два года на покупку новой форменной одежды. Фирма процветала и постепенно вытесняла независимых работников из этой сферы услуг. «Вольные» поденщики, разумеется, пытались протестовать, но без особого успеха.
Подрыв традиционных корпоративных структур в последние годы существования Старого порядка поражает своим размахом. Высшие инстанции государственной власти упраздняли братства, вводили в оборот «трудовые книжки», устраивали охоту на мелких торговцев, требовали у бедняков серьезный залог за право занятия одним из немногих доступных им ремесел. Жюранды то ликвидировались, то восстанавливались. Между тем старая корпоративная организация при всех своих недостатках давала работникам некоторые социальные гарантии, исчезнувшие вместе с ней. Если к этому добавить расширение фискальных границ Парижа на предместья и тяжелые последствия торгового соглашения с Великобританией, открывшего в 1786 г. французский рынок для дешевых английских товаров, то придется признать, что королевское правительство в своем наступлении на корпорации шло на очевидный риск и давало парижскому трудовому люду серьезные поводы для недовольства.
Малолетний Людовик XV вручает парижским эшевенам аноблирующие патенты. Художник Л. де Булонь Младший (?). Около 1716 г.
5. Городские власти
Буржуа чувствует себя на вершине славы, когда он делается эшевеном. Он захлебывается от самодовольства, когда видит улицу, носящую его имя. Самомнение присуще всем богатым людям, и в этом отношении между царедворцами, епископами, аббатами, судейскими, финансистами и эшевенами существует лишь небольшая разница в оттенках.
Муниципальная администрацияВ XVIII веке вплоть до отставки прево парижских торговцев Луи Лепелетье де Мортефонтена, состоявшейся в самый канун революции, в апреле 1789 г., и убийства его преемника Жака де Флесселя 14 июля того же года в жизни Парижской ратуши не происходило никаких по-настоящему значимых событий. Новые должности не создавались, старые не упразднялись. Жизнь текла своим чередом. И даже реформа генерального контролера финансов Лаверди, переполошившая в 1764–1765 гг. большинство французских городов, обошла Париж стороной. Члены Бюро и Городского корпуса, как и раньше, гордились «незыблемостью» своих учреждений и широтой своих прерогатив, а горожане насмехались над «раздутыми от важности эшевенами», проникнутыми сознанием собственного величия только от того, что их имена «увековечены». Действительно, именами некоторых прево торговцев (Понкарре де Виарма, Ла Мишодьера, Лепелетье де Мортефонтена), эшевенов (Мартеля и Рише) и грефье (Тэтбу) еще при их жизни были названы улицы, проложенные при их участии.
Муниципальные функции, как и в прежние времена, сопровождались внешними атрибутами их значимости: пышные церемониальные костюмы, плюмажи, серебряные жетоны, золоченые кареты, банкеты, фейерверки, парадные портреты в залах Ратуши… Но общественное мнение не заблуждалось насчет их подлинного значения, и городские церемонии в это время производили впечатление скорее на самих их участников, чем на зрителей. Прево торговцев, эшевены и парижские советники давно уже перестали избираться по-настоящему и фактически назначались на свои посты по указанию короля, поэтому горожане перестали смотреть на них как на подлинных представителей своих интересов.
Обязанности главы городской администрации прево торговцев формально делил с губернатором. В праздник Св. Иоанна они вместе возглавляли процессию городских нотаблей, а с наступлением темноты вместе зажигали традиционный праздничный огонь. Но в отличие от прево торговцев, который хотя бы по форме считался лицом избранным и представителем горожан, губернатор (им непременно был «человек шпаги», выходец из старого дворянского рода) представлял в парижской администрации интересы короля, поэтому он назначался на свой пост самим монархом и пользовался привилегией получать приказы непосредственно от него. При назначении он обязан был выкупать должностной патент, стоивший 150 тыс. ливров.
Несмотря на громкое именование, в XVIII в. парижские губернаторы большой роли в жизни столицы не играли, и это тоже отличало их от прево торговцев. Конечно, только губернаторы имели право сообщать в Версаль результаты ежегодных муниципальных выборов, однако эти результаты были предрешены заранее. Конечно, только губернаторский герб красовался под королевским гербом на триумфальных арках в дни торжественных проездов монарха по столице. И только губернатор имел «привилегию» разбрасывать народу монетки в 12 су во время королевских праздников, вызывая вполне понятный энтузиазм толпы. Однако никаких реальных, а уж тем более военных полномочий парижские губернаторы в XVIII в. не имели. Более того, даже находиться на «подведомственной» территории они могли только до особого распоряжения короля: как только в столице становилось неспокойно, губернатор получал приказ немедленно покинуть пределы города. Такое случилось, к примеру, в мае 1750 г., когда в Париже начались волнения из-за «похищения детей» (об этом подробнее рассказано в главе о парижской полиции). Такое повторилось в январе 1757 г., когда Робер Франсуа Дамьен совершил покушение на жизнь Людовика XV и по всей стране были приняты чрезвычайные меры. Губернатору приходилось покидать город и в мае 1775 г., когда до столицы докатилась «мучная война», и в августе 1788 г., когда Париж охватили предреволюционные волнения.
Так было не всегда. В прежние времена лица, занимавшие этот пост, пользовались реальным весом в системе не только столичной, но и государственной власти, но Людовик XIV, опасавшийся политических амбиций выходцев из высокородной знати, к тому же обладавших некоторой компетенцией в военном деле, в 1661 г. лишил парижских губернаторов практически всех полномочий. В середине столетия эту странную должность, более походившую на синекуру, занимал герцог де Жевр. Затем его функции перешли к герцогу де Шеврёзу, а от него — к герцогу де Бриссаку.
