Наследство с проблемами, или Дракон в моей оранжерее

Нельзя мне сейчас. Да и вопросов, которые требуют внимания, слишком много.
Долг. Огромный долг за поместье, который может уничтожить меня даже если меня оправдают в деле контрабанды. Отберут поместье и отправят на рудники выплачивать долг. Одно хуже другого.
Единственный шанс – деньги. И единственный легальный и возможный для меня способ их получить – возродить аптекарское дело отца Элис. Но как это сделать, если для этого нет даже ингредиентов? Срочность задачи сдавливает виски больнее мигрени.
  
Я закрываю глаза, пытаясь отогнать накатывающую панику. Рационально. Нужно мыслить рационально. Аптека отца Элис когда-то кормила семью. Он создавал лекарства, которые ценились даже в столице. Рецепты… рецепты должны быть. В лаборатории, в его кабинете. Но рецепты – это бумага. Нужны растения.
У меня нет денег, нет времени. Зато есть руки, голова и моя собственная, отчаянная решимость, потому что Элис особо тоже ничего не умела, кроме как вышивать и немного рисовать. У девочки было слабое здоровье. И отец, который знал фармацевтику в совершенстве, пытался поправить, как мог, но при этом не успел ничему обучить дочь.
У матери Элис с созданием лекарств было намного хуже, денег они приносили меньше, сил уходило больше, как и времени. больше. Сначала графиня находила в этом утешение после смерти мужа, а после брака с Краугом быстро сгорела, так и не передав умения дочери.
Вот и осталась Элис с отчимом, который благополучно профукал все, что было, оставил поместье в долгах, да еще и подставил девчонку, скинув на нее наверняка свои же грешки. Я видела его взгляды.
Мы все еще тащимся по крутому серпантину, хотя уже сгущаются сумерки, затапливающие картету. Я бросаю взгляд в окно. С одной стороны тянется серая, припорошенная снегом скала, а с другой сквозь мутную пелену доносится грохот беснующегося Стального моря.
Видимо, в какой-то момент я начинаю уже совсем нагло пялиться на своего конвоира, так что он не выдерживает и с насмешкой спрашивает:
– Любуетесь? Или думаете, успеете ли сбежать?
– Вообще-то я еду домой, шадхар, – возражаю я. – Да и… говорят, что от Когтя не сбежать.
– Врут, – Кайан перестает притворяться спящим. – Никто еще не рискнул попробовать.
Какой же он самонадеянный индюк! От этого его заявления мне даже пришла в голову мысль прямо сейчас выпрыгнуть из кареты. Правда вид отвесной скалы снаружи заставляет передумать.
– Значит, едете домой? – решает возобновить разговор Кайан. – Наверное, уже и не надеялись на это.
– Надежда, знаете ли, умирает последней. Иногда даже позже самого человека, – как-то слишком философски замечаю я.
– Даже когда подписывали признательные показания? – как-то чересчур хитро спрашивает шадхар.
– Я их не подписывала, – твердо отвечаю я, словно слайды пролистывая воспоминания Элис.
Чем больше времени проходит, тем проще мне управляться с чужими воспоминаниями. Они для меня как кадры фильма, который можно перематывать и выделять нужное. Лишь время от времени я ловлю в себе какие-то отголоски ее эмоций, и то очень тусклые.
– Я успел ознакомиться с материалами дела, неара Торн, – интонация Кайана меняется, в ней появляется тот самый лед, который я видела в его глазах. – Там были ваши подписи.
– Мне ли вам рассказывать, как подделываются подписи? Особенно подписи наивных юных неар? – саркастично отвечаю я. – Мне сказали, что если я признаюсь на суде, то меня могут и простить на первый раз.
– И… вы поверили? – ехидно хмыкает он. – Вы, неара Торн, или беззастенчивая лгунья. Или, что скорее, романтичная особа, в голове которой только дамские романы о любви и справедливости мира. Но, знаете, что я вам скажу, мир не добр. А благородные драконы давно продали свою душу. Ваш стержень, который вы хотите показать, – это всего лишь испуганное упрямство щенка, еще не понявшего, как больно его может пнуть нога того, кому он доверится.
Какого он высокого мнения обо мне. Заносчивый индюк.
– Учитывая, что вы сейчас везете меня домой, а не в подземелье, мой “щенячий стержень” помог мне выгадать время, – парирую я, стараясь, чтобы голос не дрогнул от обиды.
Со стороны Кайана доносится короткий, сухой звук, больше похожий на насмешку, чем на смех.
– Он значит, что ваше дело пока недостаточно скучно, чтобы его закрыть. Не более того. Не ищите в моих действиях симпатии, не обнадеживайте себе напрасно, – говорит Кайан, когда мы проезжаем через открытые ворота поместья. – Я убираю мусор. И пока не решил, кто здесь мусор – вы или те, кто вас подставил.
Экипаж останавливается, и Кайан вылезает первым, чтобы подать мне руку. Галантно, да. Если не брать в расчет все слова, так небрежно сказанные мне.
– Добро пожаловать в поместье Блан-на-Кар, – театрально делает приглашающий жест Кайан.
– Кажется, это я должна была вам сказать, – замечаю я, кутаясь в тонкое пальто, и кидаю взгляд на трехэтажный особняк Торнов.
В воспоминаниях Элис он выглядел намного лучше, как будто ее фантазия дорисовывала то, что хотела спрятать. А на самом деле даже в плотных сумерках заметно, что дому требуется качественный ремонт. Крыша местами явно протекает, штукатурка облупилась, плющ оплетает стены – что, возможно, даже хорошо, поможет держать тепло, – а из окон наверняка так сквозит, что прогреть дом практически нереально.
– Я осмотрю все вокруг, – бросает Кайан. – Идите в дом, неара Торн, и не пытайтесь сбежать. В ваших интересах вести себя хорошо. Я терпеть не могу, когда мои приказы не хотят слышать.
– Я и не собиралась, – бурчу я себе под нос. – Куда я от такого богатства…
Этот самоуверенный тип уходит куда-то налево, теряясь в сумраке, а я сначала хочу подняться на крыльцо к дому, но потом замечаю оранжерею, пристроенную с восточной части дома. И меня тянет именно туда.
Поддавшись интуиции, я обхожу дом по небольшой мощеной камнем дорожке, спускаюсь на несколько ступенек и оказываюсь перед огромных размеров строением из стекла и металла. Даже несмотря на то, что часть стекол выбиты, масштабность и любовь, с которой строили оранжерею, видны до сих пор.
Постройка не кажется массивной, она, наоборот, как будто парит над каменным основанием. Мне даже очень хочется представить, какой была оранжерея, когда была новой. К сожалению, память Элис мне не помогает, а жаль.
Я с надеждой иду к крыльцу: если там сохранилось хоть что-то, то это уже больше, чем ноль. С этого можно и нужно начать. Шахдар пусть думает, что ему хочется, а мне некогда притворяться белоручкой. Я никогда не боялась испачкать руки в земле.
Дверь легко поддается, видимо, отчим не считал, что тут хранится что-то важное, и не запирал. А, может, просто не от кого? Сама Элис не ходила в оранжерею.
Кто же занимался растениями? Возможно, приходящий садовник? Надо будет спросить у экономки. Если ее не уволил Крауг после того, как почти избавился от меня.
Я делаю шаг внутрь, спотыкаюсь, похоже, что-то задеваю, пытаясь удержаться на ногах, и только краем глаза успеваю заметить что-то летящее на меня сверху.
 
Глава 3
 
Я даже испугаться не успеваю, тело просто каменеет, а в голове проносится: “Недолго музыка играла”. Но мои ожидания рушит рывок. Резкий, сильный, выбивающий воздух из легких.
Меня впечатывает в твердую, как скала, грудь. Слышится звон бьющегося стекла, но я не чувствую ни одного отлетевшего осколка, хотя, судя по звуку, разлетелись они сильно. Зато очень ярко ощущаю горячие ладони, стиснувшие мои плечи, и жар чужого тела.
  
Шадхар стоит, даже не шелохнувшись, словно ничего особенного не происходит. Мне бы такое спокойствие. Хотя чего я хочу от военного, побывавшего не в одной кампании?
Он держит меня крепко, прижимая щекой к рубашке, сквозь которую чувствуется бешено колотящееся сердце. Вот горячий! На улице дубак, а он в мундире нараспашку.
Я кладу руки на его грудь, чтобы при первой же возможности отстраниться. Но… Господи, какой же он каменный! Под пальцами четко ощущается рельеф мышц. Это не надутые в спортзале бицепсы, это какая-то внутренняя, естественная мощь.